Читаем Бегунок полностью

— А почему ты его заметил? — допытывался дед. Все понятно. Они сговорились все вместе, чтобы заставить его писать сочинение именно про Шибздика!

— Посмотрел на дерево, да и заметил…

— А ты на все деревья смотришь?

— Я? Не-а… На это смотрю.

— А почему?

— Так это же наше дерево! — изумился Бегунок.

— А я вот помню, у нас тоже во дворе дерево росло. — Голос деда в трубке звучал как-то вкрадчиво, загадочно даже. Словно тот задумал провернуть какую-нибудь каверзу. Бегунок насторожился, с деда станется, однако он продолжал впитывать каждое слово. — В детстве мы постоянно на него забирались и сидели там по три часа. А как-то раз я залез туда один. Ну, залез и притаился на ветке. Отвлекать меня было некому, понимаешь, я ведь один залез. Поэтому я спокойно глядел сверху на всех, кто проходил мимо. А проходила куча народу, внизу как раз тротуар был. И вот я всех вижу, значит, а меня — никто. А потом я подумал: а что же дерево? Скольких людей оно видит сверху за всю свою жизнь, сколько поколений? Ведь на дерево никто не обращает внимания, словно и нет его. И люди двигаются, как будто наедине с собой, кто-то даже бормочет вслух, вообразив, что его никто не видит. Дерево-то всех видит! Представь, если его спросить, дерево, сколько оно всего порасскажет. Не то чтобы сочинение, целая книга выйдет! Вникаешь?

— Не особо. — Бегунок вовсе растерялся. Не многовато ли зауми для одного дня? — А с сочинением-то что? О чем писать? Дерево что ли спрашивать? Так оно молчит себе сто лет! Или тоже на ветку лезть?

— Я тебе все сказал, — отрезал дед. — Ты уже сам знаешь, что писать. Просто тебе поныть хочется, и лень вдобавок. Ты чуток поднапрягись, и тут же поймешь. Гуляй, прохвост, предкам привет.

И он отключился.

«Вполне в его духе, — кисло подумал Бегунок, привыкший к чудачествам деда. — А папа еще говорит, что я вылитый дед. Куда мне до него!»

Поскольку все версии были опробованы, и в заначке не осталось ни шиша, Бегунок вернулся к окну, подумав мельком, что сегодня он похож на зашкаленного, мечущегося по маршруту: комп — телефон — окно. Он выглянул в окно и уже в который раз уставился на дерево. Сейчас там никого не было, тут не часто ходили люди, тротуар пролегал в стороне. Бегунок впервые задумался: а как вышло, что у них во дворе всего одно дерево? Почему в других дворах картина такая: либо деревьев нет совсем, либо, если есть, то кучей? А тут одно-единственное, неприкаянное, и в аккурат под его окнами. Где остальные? Были да сплыли? Тогда где пеньки? Или это дикое дерево, и никто его тут не сажал — само разрослось?

И тут, то ли от непривычного напряга после неудачных попыток написать сочинение, то ли от витиеватой истории деда по телефону, Бегунок вдруг вспомнил случай, который произошел с ним прошлым летом. Вернее, произошел со всеми, а причиной был все тот же дикорос под окном. Они тогда весь день где-то бродили, он уже не помнил, где, и завалились во двор под вечер всей толпой. Он, Левка и еще куча ребят со двора. Солнце еще не село, и в мире воцарился самый прекрасный вечер, который может быть только летом — наполненный солнечными полутонами, вдохновленный фантомными ароматами, обласканный слегка шершавым ветерком. Толпой они проходили мимо дерева, а у самых корней, прислонясь спиной к стволу, лежал старик.

Это был бомж, как они определили, приблизившись и образовав любопытное полукольцо. Старик был одет в черную хламиду, и он был страшен. Лицо покраснело, словно его драили наждаком четверть часа, фигура была вся какая-то скрюченная, а руки тряслись так, что вибрация, казалось, распространяется по всему дереву. Что с ним такое приключилось, этим стариком, никто не мог взять в толк. А поскольку они пропустили момент появления бродяги во дворе, то его присутствие казалось им ужасным, будто он вылез из ада и теперь спешит напугать народ.

Тем не менее, они продолжали стоять поблизости. Ну а Бегунок, верный своему прозвищу, стоял, разумеется, ближе всех. И внезапно старик уставился на него. Медленно протянул вперед дрожащую клешню и проскрежетал:

— Мальчик. Дай мне свою руку.

Поразительно, но Бегунок даже совершил машинальный шаг вперед. Он, конечно же, и в страшном сне не имел мыслей дать этому хлюсту то, что тот просит, однако, быть может, завороженный видом старика, подошел бы ближе. Но после первого же шага рука Левки вцепилась ему в плечо.

— Куда собрался? Он заразный!

Бегунок протрезвел и почему-то инстинктивно покосился на свое окно. Как оказалось, не зря. В окне существовала мама, которая знаками обрисовывала ему в общих чертах свою позицию по поводу того, что он, первое: пропадал весь день незнамо где; второе: стоит и пялится на немощного бродягу, вместо того чтобы мчаться домой и есть суп.

— Пойду, отмечусь, — бросил Бегунок приятелям, оглянувшись в последний раз на старика. Тот уже забыл о своем желании подержаться за мальчишескую руку, вновь скрючился и продолжал трястись. — Через полчаса выйду.

Он взлетел на свой этаж и, как это происходило в девяноста девяти случаях из ста, с ходу выпалил:

— Он просил мою руку!

Перейти на страницу:

Похожие книги

Николай II
Николай II

«Я начал читать… Это был шок: вся чудовищная ночь 17 июля, расстрел, двухдневная возня с трупами были обстоятельно и бесстрастно изложены… Апокалипсис, записанный очевидцем! Документ не был подписан, но одна из машинописных копий была выправлена от руки. И в конце документа (также от руки) был приписан страшный адрес – место могилы, где после расстрела были тайно захоронены трупы Царской Семьи…»Уникальное художественно-историческое исследование жизни последнего русского царя основано на редких, ранее не публиковавшихся архивных документах. В книгу вошли отрывки из дневников Николая и членов его семьи, переписка царя и царицы, доклады министров и военачальников, дипломатическая почта и донесения разведки. Последние месяцы жизни царской семьи и обстоятельства ее гибели расписаны по дням, а ночь убийства – почти поминутно. Досконально прослежены судьбы участников трагедии: родственников царя, его свиты, тех, кто отдал приказ об убийстве, и непосредственных исполнителей.

А Ф Кони , Марк Ферро , Сергей Львович Фирсов , Эдвард Радзинский , Эдвард Станиславович Радзинский , Элизабет Хереш

Биографии и Мемуары / Публицистика / История / Проза / Историческая проза