— Скажи мне, — шепчу я, расплавляясь до состояния тени, добровольно попавшейся в ловушку его крепких рук.
— Потому что ты обманула меня, — зло, глядя на мои губы, бросает он.
В его взгляде столько ненависти и боли, что мне малодушно хочется сбежать. Но лишь на мгновение, а потом слабость проходит, и я превращаюсь в тоненькую струйку дыма, которая желает лишь одного — окутать его, окружить собою всего без остатка. Ведь я глубине его штормового взгляда я нахожу то, что считала умершим.
— Я ждала тебя, — снова растворяясь в нем, шепчу я. — Каждый час каждого дня. Просила богов, чтобы даровали тебе победу.
— И поэтому вышла замуж?!
— Что?
Он отталкивает меня, бросает, словно нитку с рукава и щедро хлещет презрением.
— Зачем, Мьёль? Зачем ты продала свое тело этому жирному уроду?
— Ради твоей победы, — бормочу я.
Мне плохо. Мир шатается, кувыркается, опрокидывается, и я в нем — всего лишь оглушенная рыба, которую выбросило на берег. Что он такое говорит? Зачем убивает то немногое, что еще живо?
— Когда мать написала мне, что ты собираешься замуж, я не поверил. Но она писала и писала, а писем от тебя больше не было.
— Но я писала. Каждый день. А ты…
Слово начинает пульсировать у меня в мозгу, и с каждым толчком реальность становится все более понятной. И ясной, как погожий день. Она не могла смириться с нашей любовью, и просто разрушить меня до основания ей было мало. Наверняка Белая королева знала, за какого монстра отдает меня замуж. Мстила мне за то, что испачкала своей грязной любовью ее единственное сокровище?
— И ты поверил ей, — говорю я, с трудом узнавая собственный голос. Слова стынут на ветру, превращаются в невидимые бусины, которые я нанизываю на свое траурное ожерелье. — Ты поверил ей, а не мне.
— Но ты стала его женой! — Логвар хватает меня за руку, тянет к себе и изо всех сил впивается зубами мне в шею. Я кричу от боли, он стонет от наслаждения. — Ненавижу тебя! Ненавижу!
Он звереет, сходит с ума и отчаянно рвет ворот платья у меня на груди.
Смотрит.
Отступает в сторону и снова впивается взглядом в уродливый ожог. «Другая Мьёль» рыдает от стыда, умоляет прикрыться, но я глушу ее голос. Пусть видит, на что я пошла, ради мечей и лошадей для его армии. На
— Это цена твоей победы, — я прикладываю ладонь к свежей ране, морщусь от боли и трезвею. Нужно мыслить ясно, пока еще мы не разрушили друг друга окончательно. — Не слишком велика, если разобраться. Но ведь тебе уже все равно.
Я хочу сказать еще так много. Сотни слов, что собирала по ночам лишь для него одного. Они ютятся в моей душе, словно настороженные птицы, которые только и ждут, когда же откроют дверь их клетки. Но вместо этого я насаживаю их на острые спицы красными грудками, словно праздничные гирлянды.
Он должен был поверить мне, как я верила ему.
— Уходи, — стыну я.
Замерзаю и наслаждаюсь тем, как каждая косточка в моем теле становится стержнем векового льда, который не сломать и не растопить. Руки коченеют, но эта стужа во мне так приятна. Она — словно ласковая рука матери, которой у меня никогда не было. Гладит по голове и приговаривает: «Мы сами по себе, Мьёль, и нам никто не нужен».
— Уходи — и я пощажу тебя, — говорим мы с голосом.
— Пощадишь? — не понимает Логвар.
Он все еще заворожен видом моего уродства, и я раздраженно тяну разорванный ворот вверх, заворачиваюсь в шаль до самого носа. Посмеиваюсь в мягкий ворс — и даже не удивляюсь, когда он покрывается инеем от моего дыхания.
— Она сказала, что сожжет меня за любовь к тебе, — говорю я и вдруг понимаю, что это больше не трогает моего обледеневшего сердца. — Но лед… Лед нельзя сжечь.
— Что с тобой произошло? — Логвар отступает и отступает. Он кажется таким потерянным и разбитым, словно не было недавней вырванной зубами победы.
Я улыбаюсь ему вслед, зная, что, когда мы увидимся в следующий раз, он больше не будет для меня солнцем и луной, тенью и светом, теплом и тоской.
— Я исцелилась болью, брат.
Глава двадцать четвертая: Мьёль
Тот день был снежным.
Я сижу за столом в позе полного подчинения: лицо вниз, плечи опущены, спина согнута горбом. Артур сидит рядом и как бы между прочим поглаживает мясистыми пальцами костяную резную ручку ножа. В плоской серебристой поверхности я вижу отражение его взгляда, направленного в мою сторону. Быстро прикрываю глаза и что есть силы сжимаю лежащие на коленях под столом кулаки. Приятная прохлада проникает даже сквозь ткань. Холод согревает меня, отрезвляет, наполняет силами. Мне непонятна его природа, но, кажется, голос как-то причастен к этому. Иначе, почему он теперь почти все время рядом: шепчет, бормочет, говорит такие вещи, о которых я боюсь и помыслить. То, что он придумал, идеально просто и безупречно коварно. Но… мы договорились ничем не выдать наш секрет. И до сегодняшнего дня хранили молчание, лишь изредка перешептываясь по ночам, когда рядом не было никого, и даже «другая Мьёль» не могла нас слышать.
Но сегодня…
Сегодня все случится.