«Старик прожил долго, жил среди всяких людей, и с ним на самом деле могли быть всякие случаи, — рассуждал он. — Могли у него отобрать пушнину. Но вот чтобы люди специально убивали других людей только из-за добычи, денег… Ведь они же люди!.. Как можно убить человека всего лишь из-за трех соболей?»
— У нас здесь много людей, которые хотят без труда пожить, — продолжал старик, — хотя ворам руки, головы отрубают, а все равно воруют. Всякие торговцы и другие бездельники нечего не делают, а всегда сыты.
— Торговцы много работают, много ездят, — сказал Американ.
Старик ничего не сказал в ответ, допил чай, ополоснул пиалу горячей водой и отдал Холгитону.
— Будьте осторожны, — сказал старик поднимаясь и заковылял к своей лодке.
— Наврал старик, все наврал, — сказал один из молодых охотников, когда лодка скрылась за тальниками.
— Молод еще, поживи с его, — проговорил Холгитон.
С Холгитоном, самым старшим в халико, никто из молодых не вступал в пререкания: старший есть старший. Охотники собрали пожитки и столкнули халико.
Подъезжали к городу Сан-Сину вечером. Солнце еще высоко висело над дальними сопками, и его косые лучи ласкали лица гребцов.
Пиапон с замирающим сердцем приглядывался к незнакомому городу, низким лачужкам на окраине, к высоким пагодам с затейливыми крышами в центре. Перед ним лежал город, куда он стремился, о чудесах которого слышал из уст десятка рассказчиков. Что же он найдет в нем? Увидит ли сказочные чудеса хитрых и ловких фокусников, изумительные звезды, которые расцвечивают, как рассказывали, черное ночное небо в яркие цвета и ночь превращают в красочный день? А еще хвалили китайскую еду: пампушки со сладкой фасолью, лапшу-пантуси.
— Приехали, Пиапон! — выдохнул Американ. — Эх, погуляем!
Гребцы тоже были в ударе, вода под их веслами кипела, как в котле с рыбацкой ухой. Холгитон не отставал от молодых гребцов, он, казалось, тоже помолодел, разгладились морщины на лице, глаза горели задорным огоньком.
Набережная города, заполненная плоскодонками, джонками и различного рода крупными посудинами, казалось, тянулась бесконечно. Но берегу толпился, шумел народ. Ни Пиапон, ни Американ не знали, где им остановиться.
— Эй, храбрые охотники, приставайте здесь! — раздался голос из толпы.
— Здесь! Здесь! — закричали другие.
Пиапон смотрел на них, и ему вдруг показалось, что он попал в шайку споривших торговцев, которые не могли между собой сговориться о цене на мех. Американ прислушался к голосам споривших и усмехнулся одними губами.
— Приставай, — сказал он.
Когда лодка уткнулась тупым носом в песок, ее тут же окружили встречавшие, ухватились за борта и вытянули на мягкий песок.
— Откуда вы, не найхинские? — спрашивали одни на ломаном нанайском языке.
— Лондонских нет? А Ойтанские Бельды есть? — теребили за рукав другие.
Высокий худощавый китаец побрел по воде на корму, улыбнулся, обнажив желтые лошадиные зубы, и обратился к Пиапону, принимая его за старшего.
— Озерские храбрые, добрые охотники есть среди вас? О, я там бывал у них, в Гогда Мунгали был, в Полокане был. Там все мои друзья, все друзья. Я бы узнал их, но только много времени прошло, лет десять прошло, как я у них побывал, глаза состарились.
Пиапон с удивлением слушал торговца и не знал, что ему ответить. Ему было приятно, что торговец, посетивший десять лет назад амурских нанай, говоривший на его родном языке, обратился именно к нему. Но он не знал ни одного озерского охотника, кроме Поты, мужа своей сестры Идари и его названого брата Токто.
— Озерских среди нас нет, — ответил Пиапон. — Может, они приехали с болонским торговцем У.
Торговец криво усмехнулся.
— С этим У дел не имею. Если кто приехал, то у него остановился. А я хотел встретить храбреца, который сам приехал, без хозяина-торговца, я хотел его встретить так, как он меня встречал в стойбище. Угощал бы, поил, спал бы он у меня, как спит мандарин. Эх, угостить хотел, все приготовил, — торговец снизу вверх взглянул на стоявшего на корме Пиапона. — Может, ты, храбрый охотник, пойдешь ко мне? Я все…
— У нас есть свои знакомые, — оборвал его на полуслове Американ. — Сейчас они сюда придут.
Торговец опять усмехнулся, меж бескровных старческих губ зажелтели зубы. Он ничего но ответил и медленно побрел на берег, придерживаясь за борт халико. Пиапон смотрел ему в спину.
К лодке подходили все новые и новые торговцы, и вдруг, к своему удивлению, Пиапон увидел в толпе знакомых болонских охотников, которые собирались ехать с У.
— Эй, Пиапон! Сходи на берег, чего в лодке стоишь, — закричали они.
Мэнгэнцы, туссерские, хунгаринские тоже узнали болонцев и начали смело выходить на берег, небрежно отвечая наседавшим торговцам.
— Где вы задержались? Как амурские ракушки ползли, что ли? — спрашивали болонцы и, не дожидаясь ответа, хвастались: — А мы как ветер плыли, день и ночь, день и ночь, за всю дорогу только два раза горячую пищу ели, потому что не приставали к берегу. Вот как!