Матвей считает, что главное не переступать через свою совесть.
Тимуру тема неприятна. На мгновение это отчётливо проступает под маской ленивой иронии, но только на мгновение. Затем он так же едко напевает слова песни, припев которой стоит у него на рингтоне:
– Живи по совести – звучит красиво. Кому-то совесть позволяет детей насиловать.
– Кто ищёт, тот найдёт, – подхватывает Лиховский, – сухарь вкуснее с голоду. Не опускай руки, а то пропустишь в бороду.*
– Да уж… – напряжённость во взгляде Тимура перерождается в угрюмую тоску.
Матвей поджимает губы и задумчиво трёт переносицу.
– Слышал, Арман перебирается в столицу. Поедешь за ним?
– Время покажет, – отзывается Беда безликим голосом. – Лих… там будет совсем другой уровень. Другие расценки и условия тоже другие. Не соскочишь.
– Кстати, он заметил, что ты покоцал его Ауди?
– Нет. Он только вчера приехал. Повезло царапина мелкая, хватило воскового карандаша. Ночь проторчал в гараже, зато никто ничего не прочухал.
– Больной, – качает головой Матвей, пиная осколок бутылки, валяющийся под ногами. – Зачем ты вообще её трогал?
– Нужно было впечатлить одну красотку.
Я невольно усмехаюсь, мигом сообразив о какой Ауди идёт речь. Значит, Тимур считает меня красоткой?..
Он замечает эту усмешку и неожиданно улыбается в ответ. Задумчиво и как-то искренне, что ли, отчего сердце замирает пугливым котёнком. У меня нет ни одной причины для симпатии, но взгляд так и тянется к растянутым в улыбке красивым губам.
– До завтра, чудики! – прощается Матвей, в который раз удивляя легкостью, с которой он воспринимает жизнь.
Получив в нос, пусть даже заслуженно, я бы вынашивала обиду не один месяц, и уж точно не смогла б так непринуждённо продолжать общение с агрессором. Мне тяжело их понять: Тимура, Иру, Лихо – каждого. Мы словно слеплены из разного теста. Мы не то, что разные – между нами пропасть.
С уходом Лиховского появляется нервирующая неловкость. Я почти не смотрю на своего спутника, тот в свою очередь благополучно делает вид, будто идёт один. Мирное общение нам пока даётся со скрипом, вернее сказать вообще никак, но мы не сговариваясь ползём со скоростью контуженной черепахи. И на душе отчего-то так спокойно… впервые за последние дни.
У калитки нас дожидается Анжела, фальшивит, напевая какую-то дичь на ломанном английском. Что-то мне подсказывает, её воодушевление не сулит ничего хорошего недавним планам использовать, наконец, скрипку по назначению, а не как зубодробительный снаряд.
– Ну ты посмотри на них! Плетутся две улитки. Вы бы поживее, помощнички – дома работы непочатый край. Плов на плите, перекусите и бегом убирать листву. Нужно успеть до ночи, на завтра дождь передавали.
Пятьдесят оттенков ненависти
Моё первое знакомство с граблями… пятьдесят оттенков ненависти – от ломоты в спине до лопнувших на ладонях волдырей. Дым от тлеющих куч давно протравил все лёгкие, воспалённые глаза жжёт словно кислотой, порывы ветра леденят взмокший свитер. Работа сделана, а мы с Бедой всё тянем время. Смотрим, как плавно танцуют в сумерках белые клубы и молчим.
– Тимур, – заговариваю тихо, стараясь не спугнуть момент. Уверена, что не стоит даже начинать, но для меня это почему-то важно. Важнее предостережений Иры и собственных претензий.
– М-м-м?
Он прикрывает глаза – расслабленный, такой отрешённый, что я какое-то время кусаю губы, не решаясь продолжить. Ему явно хорошо там, в своих мыслях.
– Чего ты боишься? – он никак не реагирует, лишь незначительно приподнимает бровь, требуя пояснений. – Ты как тот бурсак из «Вия», очертил вокруг себя круг и делаешь всё, чтобы за него никто не переступил. Что ты так тщательно прячешь?
Даже мешковатой толстовке не скрыть, как вмиг напрягаются широкие плечи. Снова я лезу, куда не следует.
– Наверное, как все – берегу свои покой и безмятежность.
Тимур улыбается, но смотрит в сторону. Прячет глаза.
– Врёшь.
И это не провокация, не упрямство, а тихая констатация факта.
– Даже так? И какие будут предположения? – фыркает он, продолжая старательно изображать беспечность.
– Тебя что-то мучает. Возможно из детства. Да нет, точно оттуда. Тебе не хватало заботы, внимания, или может родители постоянно скандалили, или… отец поднимал на вас руку? – последнее предполагаю не без содрогания, полагаясь лишь на свою интуицию.