Ну да. Ревность.
Надо же!
— А вы ей позвоните, — предложил Никита гостю снисходительно и сочувственно одновременно.
Тот отрицательно покачал головой.
— Я ее подожду?
— Как хотите.
Никита, быстро потеряв к собеседнику интерес, прошел в комнату, включил телевизор, уселся на диван. Ничего нет хуже ожидания неприятностей.
Гость устроился рядом, и Никита недовольно посмотрел на него.
— Тоже будете пытаться меня образумить?
— Непременно! — Богдан критически хмыкнул. — Во-первых, понятия не имею, как воспитывать детей. Никогда не приходилось. Во-вторых… ты думаешь, на тебе свет клином сошелся?
Никита, уверенный, что мама уже всех вокруг озадачила его исправлением, вовсе не ожидал подобных заявлений. Он готовился к длинным моралям, поэтому слегка опешил, позабыл принять независимый вид и признался честно:
— Для мамы, по-моему, да.
— Напрасно ты так думаешь, — убежденно заверил его Богдан. — У нее еще есть дочь. И я.
Опять — просто и искренне, хотя вроде бы по-прежнему иронично, но, наверное, именно такой и бывает откровенность. И Никита снова не стал возмущаться и выделываться, но все-таки не отказал себе и немного поехидничал.
— А с вами у нее тоже были проблемы?
— Случалось, — Богдан дернул углом рта. — Но вообще-то я стараюсь их не создавать. Я ее люблю.
Никита немного смутился: почему Богдан говорит ему об этом так легко и просто?
И Никита не насмехается в ответ. Потому что верит. И как давно хочется поговорить с кем-то нормально, по-человечески, не смеясь и не передергивая, зная, что услышишь в ответ не только упреки и изумленные возгласы. Даже с мамой так не получится. Она, конечно… ну… одно слово — мама. Она, возможно, и постарается изо всех сил понять, но ей не дано думать так, как думает он. Она — женщина, и, как бы там ни было, с ней нельзя говорить обо всем. Про Сашку вообще лучше помолчать, с друзьями тоже не получится как надо. А с этим вроде бы посторонним мужчиной разговор складывался ровно и искренне.
— Мама, конечно, с вами поделилась?
— Конечно, — утвердительно кивнул Богдан и в свою очередь поинтересовался: — Можно узнать, кто она?
— Она окончила университет пару лет назад и теперь преподает.
— Она замужем?
— Да.
— И кто ее муж?
— Не все ли равно! — после нескольких откровенных ответов Никита все-таки попытался возмутиться, уж слишком назойливым показалось долгожданное внимание, но от следующего разумного замечания опять немного растерялся.
— Обычно это имеет существенное значение, — вкрадчиво проговорил Богдан.
Никита посмотрел удивленно и смиренно доложил:
— Племянник ректора.
Богдан на секунду задумался и, нарушая привычные правила воспитательной беседы, снисходительно дернув углом рта, спросил:
— И зачем тебе лишние неприятности?
На такое Никита вовсе не рассчитывал. Вместо предполагаемого им «плохо» он получил весьма неожиданную и обидную оценку своего поступка — «глупо».
— Ты ее очень любишь?
Богдан, кажется, догадывался, что услышит в ответ, судя по интонациям и ходу беседы, но, возможно, он ошибался. А Никита едва не смутился.
Ага! Сейчас!
Сейчас он выложит все свои мысли перед чужим дяденькой! А вот и выложит. Потому как сам затеял этот разговор. И потом… ничего нет особенного в его чувствах, чтобы стесняться или стыдиться. Он же не маленький мальчик!
— Не знаю, — неуверенно начал он, все же не решаясь быть до конца искренним. — Но она… она такая…
Скорее всего, он ее не любил. Но столь притягательным казалось то, что она заметно старше, замужем. Никите еще никогда не приходилось иметь дело с такими девушками — темпераментными, раскрепощенными, необыкновенно сексуальными, берущими инициативу в свои руки. Не он ее добивался — она его, плюнув на мужа и его родственников, на возможные пересуды и печальные последствия. Естественно, Никита не смог остаться равнодушным, не смог отказать ей и себе.
Богдан, похоже, понял, что Никита хотел сказать, согласно кивнул и, усмехнувшись, заявил:
— Она не единственная «такая». И совсем не трудно найти что-то менее опасное.
Никита изумленно молчал.
— Я понимаю, если бы ты ее любил, может, оно того бы и стоило. Но просто для удовлетворения желаний надо ли рисковать?
Никита довольно долго вникал в смысл услышанного. Вообще, звучало разумно, но странно. Вроде бы и правильно, но как-то…
— Вы всегда такой рассудительный? — осторожно поинтересовался он у Богдана, а тот, испытав непонятную тревогу, задумчиво признался:
— Почти, — и добавил: — Но мою рассудительность обычно называют цинизмом. Твоя мама считает, что это плохо.
Они еще никогда не разговаривали так долго и обстоятельно. Богдан даже испытал легкую гордость за самого себя. Наверняка мать не стала бы спокойно и бесстрастно внимать чистосердечным сыновним излияниям, вне сомнений, советы ее звучали бы несколько по-другому, и неизвестно, как воспринял бы их сын. Никакой гарантии, что все не закончилось бы ссорой. А тут Никита прислушивался с удивлением и вниманием, даже не пытаясь скандалить, и, кажется, немало почерпнул для себя из не перегруженных моралью реплик. Но если бы Аня присутствовала при этом разговоре, ох и попало бы от нее Богдану!