Калейдоскоп фактов, бесстрастно озвученных сводным братом, атакует сознание и за несчастных пару минут перекраивает реальность. Вносит весомые корректировки, и, если не оправдывает Матвея в полной мере, то вынуждает переоценить некоторые вещи.
Да, Зимин не отвечал на мои сообщения. Да, он пропал с радаров, вдоволь измучив меня гнетущей тишиной. Но все это время он не переставал держать руку на пульсе.
– Все?
Потерев переносицу, я выдыхаю сипло и вдавливаю до упора кнопку, опуская стеклопакет. Глотаю морозный воздух, в надежде остудить кипящие мозги, и цепенею, когда Мот отрицательно машет головой.
– Нет. Ты ваяла за Игната контрольные и реферы, пока он страдал по Лильке. Отмазывала его перед родаками, вытаскивала из клубов и баров. Ты так и не влилась в автомобильную тусовку и до сих пор чувствуешь себя белой вороной. Ты соглашаешься с мамой, что татуировки – это недопустимо, а сама носишь под левой лопаткой колючую снежинку с неровными краями…
– Набила в тот день, когда ты подписал контракт.
Запустив пальцы в волосы, я признаюсь с грустным смешком и по укоренившейся привычке скольжу взглядом по профилю брата. Интересно, он понимает, как сильно тогда меня обидел и какая пропасть простирается между нами?
Задать отдающийся фантомной болью под ребрами вопрос я не успеваю. Фиксирую боковым зрением окончание нашего маршрута и торопливо сую замерзшие ступни в кроссовки. Выскакиваю из автомобиля, как ошпаренная, и опрометью несусь к воротам.
Сергей Федорович не должен видеть нас с Матвеем. Точка.
Правда, Матвей на этот счет имеет диаметрально противоположное мнение.
– Саша! Стой!
В два счета догоняет меня Зимин и, обхватив за плечи, разворачивает к себе. Ни слова не произносит больше, только меня все равно током шибает. Затягивает в омут темнеющих глаз и отрезает пути к отступлению.
__________
* - строчки из песни Коли Кировского - "Найду другую".
Глава 41
Я лежу на старом продавленном диване, проклиная острую пружину, впивающуюся мне в поясницу, а на потолке идиотское кино в сотый раз крутят.
С нашей последней встречи с Бариновой прошло немногим больше недели, а картинки такие яркие, как будто пять минут назад расстались. Воспоминания каленым железом на жестком диске мозга выгравированы.
Захочу – не забуду, как яростно сминал Сашкины губы, теряя жалкие остатки рассудка. Как нетерпеливо отодвигал край толстовки, выводя на сливочной коже какие-то нелепые рисунки. Как ехал вдоль позвоночника прохладными пальцами, высекая мурашки с искрами. Как ассиметричную снежинку без остановки очерчивал, упрямо повторяя «Моя».
А потом, шваркнув калиткой, на улицу выбегала растрепанная Вера Викторовна в домашнем халате. Запахивала полы одежды глубже, махала на меня руками и что-то громко кричала про «на порог» и «никогда». Причитала, вытирала катящиеся по щекам слезы тыльной стороной ладони, а я от Сашки оторваться не мог. Потому что такая она была красивая с алеющими щеками, припухлыми от поцелуев губами и спутанными волосами.
Настоящая. Родная.
Моргнув, я привстаю на диване и запираю непрошеные мысли на замок. Перерыв необходим нам обоим, чтобы окончательно не слететь с катушек, не наломать дров и не покалечить друг друга сильнее, чем мы уже искорежены.
Понимаю это все прекрасно. Понимаю, а руки сами к мобильнику тянутся и сообщение отправляют.
Подняв себе настроение ставшей ежедневным ритуалом перепиской, я с улыбкой идиота закрываю чат, смахивая с экрана смеющийся смайлик, и возвращаюсь к делам насущным. Добрых полчаса извиняюсь перед гламурной блондинкой за то, что парни перепутали оттенки и покрасили ее Пежо в алебастровый, а не амиантовый оттенок. После долгих пререканий и обещания в следующий раз обеспечить скидку выпроваживаю девицу в объятья заскучавшего в квадратном черном джипе мужа и наливаю себе двойную порцию американо.
Размеренно цежу горьковатый напиток, подбивая итоги дня, и пропускаю появление источающего непонятный оптимизм и кипучее веселье Крестовского.
– Все, бро, закрывай лавочку.
– М?
– Нас с тобой уже ждут на вечеринке.
– И Саша будет?
– И Саша, и Латыпов, и еще пол потока.