– Мне не о чем сокрушаться и утешаться. Я настолько горда, что никогда не позволю себе любить человека, который меня не любит. – Да я и не говорю… Одно – скажи мне правду, – проговорила, взяв ее за руку, Дарья Александровна, – скажи мне, Левин говорил тебе?..
Упоминание о Левине, казалось, лишило Кити последнего самообладания; она вскочила со стула и, бросив пряжку о землю и делая быстрые жесты руками, заговорила:
– К чему тут еще Левин? Не понимаю, зачем тебе нужно мучить меня? Я сказала и повторяю, что я горда и никогда,
И, сказав эти слова, она взглянула на сестру, и, увидев, что Долли молчит, грустно опустив голову, Кити, вместо того чтобы выйти из комнаты, как намеревалась, села у двери и, закрыв лицо платком, опустила голову. Молчание продолжалось минуты две. Долли думала о себе. То свое унижение, которое она всегда чувствовала, особенно больно отозвалось в ней, когда о нем напомнила ей сестра. Она не ожидала такой жестокости от сестры и сердилась на нее. Но вдруг она услыхала шум платья и вместе звук разразившегося сдержанного рыданья, и чьи-то руки снизу обняли ее шею. Кити на коленях стояла пред ней.
– Долинька, я так, так несчастна! – виновато прошептала она. И покрытое слезами милое лицо спряталось в юбке платья Дарьи Александровны».
Большую боль страдающему человеку причиняет и то, когда близкие невольно «надевают
• «Ну ты, Катя, в своем репертуаре – к тебе вся шваль липнет!»;
• «Как можно сразу было не понять, что это за человек? У него же на лбу написано: козел»;
• «Почему со мной ничего такого не происходит, а у тебя сроду какие-то приключения? Как скучно я живу…»
Все это усиливает в вас сознание собственной ущербности, глубокой проблемности – все люди как люди, а у вас все вечно не слава богу.
Еще более жестокими выглядят насмешки, подтрунивание над вашей бедой.
«Мне случалось слышать признания нескольких из его жертв, и я не могла удержаться от смеха, даже прямо в лицо, при виде слез моих подруг, не могла не смеяться над оригинальными и комическими развязками, которые он давал своим злодейским донжуанским подвигам», – пишет родственница поэта Михаила Лермонтова, писательница, графиня Евдокия Ростопчина. И это притом, что сама она прожила недолгую жизнь, и это напрямую было связано с разрушительными личными отношениями. Читаем ее роман «Счастливая женщина».
…И тем не менее, наши страдания требуют того, чтобы быть выплаканными. Причем не только в подушку, но и кому-то – и не просто кому-то, а кто бы выслушал с вниманием и участием. Иначе, как считает психотерапевт Игорь Погодин, процесс переживания может быть блокирован:
«Клиентка, девушка 28 лет, рассказывает о чудовищном событии, произошедшем около 3 лет назад, – ее любимого человека убили у нее на глазах. Боль, ужас, отчаяние, ярость смешались в единый аффективный кубок. Психолог по образованию, удивляется длительности затянувшегося процесса горя, который, по ее мнению, должен был пройти в течение года-полутора. По ее словам, стараясь справиться с событием, она рассказывала о своих переживаниях многим близким, давала себе возможность плакать. Плакала и сейчас. Казалось бы, к этому времени событие должно быть пережито.
Спустя некоторое время для меня становится очевидным, что в момент рассказа Б. о своих чувствах меня не существует в поле ее переживаний. Она говорила как будто самой себе, оставаясь по-прежнему одинокой со своими чувствами и мыслями. Я спросил ее, кому она плачет. С удивлением она ответила, что себе, так же, как и все эти 3 года, да как, впрочем, и всю свою жизнь. Сама возможность говорить о себе кому-то была для нее новой. Некоторое время мы посвятили осознанию различия между “плакать” и “плакать кому-то или для кого-то”. В одиночестве процесс переживания значительно осложняется, восстанавливая свою целительную силу лишь в контакте с другим».
…Переживаемая нами боль настолько велика, что требует длительного проговаривания. Но выслушивать нас даже у самых близких людей зачастую нет ни возможности, ни сил. И тем не менее, наша жажда сочувствия, поддержки – не каприз, не прихоть, а необходимость, и вот почему: