Но он один. Один со своей болью. Один со своими страданиями. Один со светом и тьмой. Больше нет сил сопротивляться, больше нет желания убегать. Он не хотел прощаться с новой жизнью, он не хотел прощаться с новыми друзьями. Но тьма настолько ярка, а свет настолько тёмный, что хотелось сдаться и принять участь, уготованную им всеобъемлющим
— Я не хочу умирать…
Тёплая тень окутала его, прохладная тень вобрала его в себя. Не холодная тьма и не обжигающий свет, которые чужие, посторонние, не
Тень его бережно обняла, спасая от света и уберегая от тьмы. Боль сошла на нет, агония прекратилась. Покалывающее блаженство разлилось по телу, чувство родного охлаждало раскалённое чужим пламенем сердце. Почти осязаемое чувство заботы исходило от тени. Он снова встретил утерянное, он больше не ощущал себя покинутым и брошенным.
— Мама?..
Ответа нет, но он и не нужен. Ответ прямо перед ним, только дотронься — и всё поймёшь. Ведь ответ — тень. Тень внутри монстра. Монстра, которым управлял Синдзи.
И Синдзи принял тень, и она разлилась множеством бесформенных сгустков, унося юношу далеко-далеко. Лёгкость и безмятежность окутали его, ощущение полёта поглотило его.
И он летел. Или падал? Или…
Он открыл глаза. Или думал, что открыл глаза. Или представил, что открыл их.
Мир перестал быть мельтешением всего и ничего. Он трансформировался, изменялся без воли на то Синдзи. Перед его взором рисовались очертания гор, рисовых полей, деревеньки: пейзаж, который так похож на Токио-3, когда Токио-3 ещё не было.
Синдзи и не заметил, что уже сидит в знакомом старом вагончике, который несёт его по знакомой деревеньке. Переливающиеся на вершинах гор последние лучи солнца тоже были знакомы. То же перестукивание колёс, те же семафоры. Но в этот раз мелькающие вокруг туда-сюда тени. Они проносятся мимо него, словно ускоренные какой-то странной прихотью местного божества. Когда тени останавливались, стояли, сидели — с трудом угадывались силуэты людей. Людей, которые когда-то жили, когда-то здесь были.
Прямо напротив Синдзи сидела молодая парочка, одетая, непривычно для него, в тёплую одежду. На женщине было лёгкое пальто и сапожки. Кутаясь в красный шарфик, она прильнула к плечу мужчины и о чём-то говорила. Мужчина ей коротко отвечал. Мужчина, в котором угадывался отец. Отец, который был ещё молод. Хмурый, как и всегда, но кротко улыбавшийся.
У Синдзи наворачивались слёзы, ведь есть только одна-единственная женщина, которую Гендо подпустил к себе за всю жизнь, — его мама, Юи. И вот она перед ним: молодая, красивая,
— Если родится мальчик, — звучал приглушённый голос отца, — назовём Синдзи. Если девочка — Рей.
Всё пространство будто моргнуло, на секунду искривилось. В его маленький мирок кто-то ворвался — невидимый, неосязаемый. Тот, кто его сюда перенёс, тот, кто его удерживал на проклятом сиденье и не давал обнять маму. Тот, кому принадлежал раздавшийся тихий девчачий щебет:
— Синдзи… Рей… — проговорила улыбающаяся Юи столь ласковым и приятным для юноши голоском. — Мне нравится.
Синдзи хотел зарыдать от счастья. За долгие годы он уже позабыл голос мамы. И вот он снова слышит это пение для своих ушей.
— Икари Синдзи, — чему-то своему нежно хихикнула Юи, — Икари Рей. Не могу выбрать, что лучше звучит.
Синдзи встрепенулся — его родители мгновенно заснули, словно по бесшумному щелчку чьих-то могущественных пальцев. Сложилось впечатление, что в киноплёнке потерялось несколько десятков кадров. И теперь блаженное лицо Юи застыло, и он мог его должным образом разглядеть, чтобы хорошенько запомнить и больше не утерять в дебрях памяти. На поверку её лицо такое знакомое, родное…
…кого-то напоминает. Она на кого-то похожа. Или, вернее, эта кто-то подобна его маме.
Тем временем мельтешащих теней становилось всё больше. Настолько, что они заслоняли собою пару, которую Синдзи хотел видеть. Пару, которую Синдзи хотел слушать, но сейчас она, увы, безмолвствовала.