Выстрел не грохнул, а хлопнул, как иногда хлопает бутылка шампанского, открытая человеком, не смыслящим в этом искусстве. Голова мисс ван Хольц запрокинулась и Лэйду на миг показалось, что произошло чудо. Что демон вмешался в происходящее, заставив время застыть, обернул вспять все физические законы и отменил то, что должно было произойти. Что голова мисс ван Хольц вдруг превратился в озаренный ослепительным светом цветок, медленно раскрывающийся навстречу солнцу.
Цветок раскрылся слишком быстро. Распахнулся с треском, высвобождая алые лепестки из сухого бутона, разбрасывая далеко в стороны бесполезные более ложноножки. Ее прическа взметнулась во все стороны, запах паленых волос смешался с запахом пороха, ноги подогнулись, и тело стало оседать на неестественно прямых ногах, которые вдруг утратили способность сгибаться в коленях.
Лэйд подхватил его – и мягко опустил на пол. Так, словно оно могло повредиться от соприкосновения с ним или от резкого движения. Пустая оболочка цветка, пережившая его цветение лишь на один крохотный миг. Опавшая, безвольная, бесполезная, выплеснувшая вместе со стремительно остывающем на мебели и полу алым соком сокровенную суть своего существования.
***
Лэйд уложил мисс ван Хольц на спину, сложив ее руки на груди – никчемная попытка хоть как-то изобразить долженствующий ритуал.
В сущности, подумал Лэйд, любые похороны, по чьим традициям они бы ни проводились, чопорным британским или странным маорийским, это всего лишь наша попытка загладить вину перед покойным, выказать ему, уже остывшему и лежащему в красивом ящике установленного образца, свое запоздалое почтение.
Она не сказала ему. Предпочла уйти молча, с улыбкой на губах и глазами, полными слез.
Нарочно обрекла его на мучения? Или знала, что положение безвыходно и, раскрыв карты, она лишь сделает ему хуже? И что имел в виду Розенберг, когда говорил о том, что виной всему Крамби?
«Крамби никому не сказал».
Два года назад. Что-то случилось в почтенной «Биржевой компании Олдриджа и Крамби» тогда, два года назад. Что-то страшное, вызвавшее к жизни существо, столь обозленное на род людской, что обрекло всех людей в своей власти на мучительную смерть. Чем они его оскорбили? Чем обидели? И почему Крамби ничего не сказал, если знал об этом?..
Отступив от мертвого тела, Лэйд рассеянно провел пальцами по столешнице письменного стола, не обращая внимания на обмякшее тело огромного паука по другую его сторону. На столе не было пыли, как на некоторых других, Розенберг явно любил свое рабочее место – до того, как оно превратилось в оплетенное паутиной паучье логово. Любил и ухаживал.
Единственным предметом, оставшимся на столе, была фотокарточка. Вставленная в простую серебряную рамку, она явно не служила украшением, но, видимо, была памятна владельцу при жизни.
Его лицо, подумал Лэйд, испытывая желание отвернуться. Вот почему он не выбросил ее, как все прочие вещи из прошлой жизни, сделавшиеся бесполезными, все документы, побрякушки и украшения. Запертый в собственном кабинете, превращающийся в огромного паука, Розенберг оставил свою фотокарточку на столе чтобы сохранить память о тех временах, когда он был человеком. Как сентиментально.
Вот только… Лэйд прикусил губу, еще не понимая, в чем подвох. Лишь увидел, точно наяву презрительную тигриную усмешку.
Розенберг не отличался сентиментальностью при жизни. Напротив, всегда был холоден, насмешлив и подчеркнуто пренебрежителен ко всему окружающему. Представить его, разглядывающим собственную фотокарточку, было бы…
Странным?
Лэйд подошел к столу, не сводя взгляда с рамки. Человек с фотокарточки смотрел на него и, хоть изображение порядком выцвело, почти утратив цвет по краю, было отчетливо видно, что человек улыбается. Должно быть, только что провернул неплохую сделку или…
Фотокарточка! Лэйд щелкнул пальцами.
Это был не целлулоид с желатиновым контрслоем, как на всех современных фотокарточках, что выставляют в витринах или держат на рабочем столе. Это была фотопластина на стеклянной подложке и одно только это говорило о том, что снимок сделан не вчера и не на прошлой неделе. Лет двадцать назад, прикинул Лэйд, пристально глядя на фотографию. А то и двадцать пять.
Но Розенберг совсем не стар годами, ему было самое большее тридцать пять. Двадцать лет назад он должен был быть подростком. На фотокарточке же изображен мужчина средних лет, мало того, глядящий на фотографа ясными живыми глазами, не вооруженными ни очками, ни прочими оптическими приспособлениями.
Это фотокарточка мистера Олдриджа. Один из немногих предметов, которые Крамби со своими присными обнаружили в его сейфе после смерти. Мистер Розенберг взял ее себе на память, и водрузил на письменном столе.