Читаем Быть гением полностью

Мы с вами открыли ящик Пандоры, доктор. Вы пишете о женской чувственности, исследуете её, возвращаете её женщинам как их законную собственность. Её давным-давно украли и присвоили мужчины – мужчинам, стало быть, и возвращать.

А я? – Я проявляю эту чувственность. Напоминаю своей сегодняшней возлюбленной о её подлинной природе. Она царица, она богиня… Каждая, каждая моя девочка! И они вспоминают, да, они раскрываются, сбрасывают с себя одежду, оставляют на моих пальцах свой сладковатый запах и смотрят мне прямо в глаза. Полуоткрытые губы, звериное бесстыдство, тонкие запястья в изящном изломе. Не важно, сколько им лет. Не важно, есть ли обручальное кольцо на пальце. Я ведь совсем не хочу надругаться над их доверчивостью. Я хочу подарить им их же телесность. Показать им, насколько они прекрасны… Как желанны… Как свободны любить, хотеть, быть самими собой, в конце концов!

Именно поэтому я пишу их обнажёнными. Даже для парадных портретов. Я потом их одеваю красками, сочиняю для них платья, закрываю их от хищных мужских взглядов так, что видны только руки и лицо. Но даже под этими золотыми орнаментами, под любым слоем краски чувствуется живое, обнажённое, совершенное женское тело.

Они все его видят, доктор. Их это возмущает! Ведь с такой женщиной надо договариваться! У неё, чёрт возьми, есть мнение! Она может быть выше вас. Она может доминировать. Она может смотреть на вас чувственно, но холодно. Она может сочиться желанием, но не к вам. Она вообще может отказаться от корсетов, надеть свободное платье, под которым отчётливо угадываются напряжённые соски, – и всё это очень даже может быть не для вас, а потому, что ей так хочется, ей так удобно!

Что тут у вас? А, этот набросок… Не знаю, как он вообще сюда затесался. Ему уже больше года. Это моя прелюдия к «Влюблённости»… Да, вы правы, это я, а в моих объятиях – нежная Эмилия. Она обычно предпочитает доминировать, но когда мы остаёмся наедине, она наконец позволяет себе расслабиться и нежно прильнуть ко мне, забывая обо всём, что осталось за пределами сплетения тел и рук.

Именно поэтому я пишу их обнажёнными. Даже для парадных портретов. Я потом их одеваю красками, сочиняю для них платья, закрываю их от хищных мужских взглядов так, что видны только руки и лицо.

Я писал эту картину год[2]. Я долго ходил вокруг большого упругого холста. Примерялся, выискивал идеальный ракурс, подбирал подходящий эскиз. Я ласкал кистью мягкие губы Эмилии, я целовал перламутровой краской её прикрытые веки. Я покрыл её тело золотом и драгоценностями, и на её бедрах распустились цветы… А знаете, доктор, как создать эту золотую россыпь звёзд в космической глубине холста? Нужно обмакнуть плоскую жёсткую кисть в жидкое золото, поднести её к холсту – но не касаться его! – и подуть на неё. Чем мощнее поток воздуха, тем крупнее и ярче будут брызги звёзд. И обязательно нужно оставить эту… ммм… лёгкую незавершённость. Эдакое обещание продолжения, но потом, в другой раз. Мне понадобилось много лет, чтобы понять, как в искусстве важно вовремя остановиться. Буквально за пару штрихов до того, который вы бы назвали итоговым. Ну, взять хотя бы эти цветы у влюблённых под ногами! Конечно, их можно было довести до совершенства, обработать тончайшей кистью, обласкать вниманием головку каждого цветочка. Но эта незавершённость добавляет им чувственности и податливости, согласитесь!

Простите? А, на что я жалуюсь… Знаете, доктор, они меня преследуют. Мы с вами разбудили вулкан женской сексуальности, и вот я, кажется, оказался к этому не вполне готов. Если бы не моё глубокое уважение к вам, я бы вряд ли сел в этот поезд. Слишком чувственный способ передвижения, вы не находите? Этот ритмичный перестук колёс… А вход в раскрытое, манящее здание вокзала…

Кхм, кажется, я опять увлёкся. Я просто люблю их всех. Я желаю их всех. Наверное, если я попробую одновременно рисовать и заниматься любовью, меня хватит инсульт от этого чувственного фейерверка. Я вижу на улицах их совершенные тела сквозь одежду, я целые дни провожу в мастерской в окружении моих полуобнажённых нимф, но мне мало… я хочу прижаться губами к груди каждой венской красавицы…

С кем я живу? А какое это имеет значение, доктор? С мамой и двумя сёстрами. Отец умер, когда мне было 30. Я обещал заботиться о них… О, кажется, почти приехали. Заходите на днях в моё ателье! Я выставил там новое полотно, вам оно придётся по вкусу.

До свидания, доктор! Надеюсь, скоро у нас с вами будет возможность продолжить беседу! (Начинает уходить и возвращается, услышав оклик.)

Что? Эдипов комплекс? Это ваше новое открытие, доктор? Полагаете, это как-то мне поможет? Хм, я с большим интересом послушаю эту вашу теорию, но в другой раз, я обещал вернуться к ужину, мама расстроится, если опоздаю!

Хроника упомянутых событий

Перейти на страницу:

Похожие книги

100 великих деятелей тайных обществ
100 великих деятелей тайных обществ

Существует мнение, что тайные общества правят миром, а история мира – это история противостояния тайных союзов и обществ. Все они существовали веками. Уже сам факт тайной их деятельности сообщал этим организациям ореол сверхъестественного и загадочного.В книге историка Бориса Соколова рассказывается о выдающихся деятелях тайных союзов и обществ мира, начиная от легендарного основателя ордена розенкрейцеров Христиана Розенкрейца и заканчивая масонами различных лож. Читателя ждет немало неожиданного, поскольку порой членами тайных обществ оказываются известные люди, принадлежность которых к той или иной организации трудно было бы представить: граф Сен-Жермен, Джеймс Андерсон, Иван Елагин, король Пруссии Фридрих Великий, Николай Новиков, русские полководцы Александр Суворов и Михаил Кутузов, Кондратий Рылеев, Джордж Вашингтон, Теодор Рузвельт, Гарри Трумэн и многие другие.

Борис Вадимович Соколов

Биографии и Мемуары
Мсье Гурджиев
Мсье Гурджиев

Настоящее иссследование посвящено загадочной личности Г.И.Гурджиева, признанного «учителем жизни» XX века. Его мощную фигуру трудно не заметить на фоне европейской и американской духовной жизни. Влияние его поистине парадоксальных и неожиданных идей сохраняется до наших дней, а споры о том, к какому духовному направлению он принадлежал, не только теоретические: многие духовные школы хотели бы причислить его к своим учителям.Луи Повель, посещавший занятия в одной из «групп» Гурджиева, в своем увлекательном, богато документированном разнообразными источниками исследовании делает попытку раскрыть тайну нашего знаменитого соотечественника, его влияния на духовную жизнь, политику и идеологию.

Луи Повель

Биографии и Мемуары / Документальная литература / Самосовершенствование / Эзотерика / Документальное
Идея истории
Идея истории

Как продукты воображения, работы историка и романиста нисколько не отличаются. В чём они различаются, так это в том, что картина, созданная историком, имеет в виду быть истинной.(Р. Дж. Коллингвуд)Существующая ныне история зародилась почти четыре тысячи лет назад в Западной Азии и Европе. Как это произошло? Каковы стадии формирования того, что мы называем историей? В чем суть исторического познания, чему оно служит? На эти и другие вопросы предлагает свои ответы крупнейший британский философ, историк и археолог Робин Джордж Коллингвуд (1889—1943) в знаменитом исследовании «Идея истории» (The Idea of History).Коллингвуд обосновывает свою философскую позицию тем, что, в отличие от естествознания, описывающего в форме законов природы внешнюю сторону событий, историк всегда имеет дело с человеческим действием, для адекватного понимания которого необходимо понять мысль исторического деятеля, совершившего данное действие. «Исторический процесс сам по себе есть процесс мысли, и он существует лишь в той мере, в какой сознание, участвующее в нём, осознаёт себя его частью». Содержание I—IV-й частей работы посвящено историографии философского осмысления истории. Причём, помимо классических трудов историков и философов прошлого, автор подробно разбирает в IV-й части взгляды на философию истории современных ему мыслителей Англии, Германии, Франции и Италии. В V-й части — «Эпилегомены» — он предлагает собственное исследование проблем исторической науки (роли воображения и доказательства, предмета истории, истории и свободы, применимости понятия прогресса к истории).Согласно концепции Коллингвуда, опиравшегося на идеи Гегеля, истина не открывается сразу и целиком, а вырабатывается постепенно, созревает во времени и развивается, так что противоположность истины и заблуждения становится относительной. Новое воззрение не отбрасывает старое, как негодный хлам, а сохраняет в старом все жизнеспособное, продолжая тем самым его бытие в ином контексте и в изменившихся условиях. То, что отживает и отбрасывается в ходе исторического развития, составляет заблуждение прошлого, а то, что сохраняется в настоящем, образует его (прошлого) истину. Но и сегодняшняя истина подвластна общему закону развития, ей тоже суждено претерпеть в будущем беспощадную ревизию, многое утратить и возродиться в сильно изменённом, чтоб не сказать неузнаваемом, виде. Философия призвана резюмировать ход исторического процесса, систематизировать и объединять ранее обнаружившиеся точки зрения во все более богатую и гармоническую картину мира. Специфика истории по Коллингвуду заключается в парадоксальном слиянии свойств искусства и науки, образующем «нечто третье» — историческое сознание как особую «самодовлеющую, самоопределющуюся и самообосновывающую форму мысли».

Р Дж Коллингвуд , Роберт Джордж Коллингвуд , Робин Джордж Коллингвуд , Ю. А. Асеев

Биографии и Мемуары / История / Философия / Образование и наука / Документальное