Положив трубку, Дымша заставил себя посмотреть вниз. Там у подножия сосны, темным пятном выделялась фигура Владимира Ивановича, одетого в немецкий маскировочный костюм. Какое все-таки счастье, что Ругге не заставляет его, Дымшу, ползать на пузе через границу, считая для этого недостаточно молодым и здоровым. Есть у немца здравый смысл, понимает: бывший офицер разведки Алоиз Дымша может принести больше пользы здесь, а не по ту сторону.
Подняв бинокль, он отрегулировал резкость и начал методично осматривать линию границы, метр за метром. Русские применяли систему патрулей и секретов, проложили контрольно-следовую полосу, умело маскировались и вообще стерегли границу так, словно от этого зависело все их существование. Такого рвения Дымша не понимал и уж ни в коем случае не мог одобрить, но относился к нему с невольным уважением, как уважают сильного противника.
Так, где сегодня могут притаиться мужички в зеленых фуражках? Вряд ли они засядут по горло в холодной вонючей болотной жиже — именно через болотину обычно и проходил путь людей Ругге на ту сторону.
Тщательно осмотрев края болота, Алоиз не заметил ничего подозрительного, но, не доверяя сам себе, снова и снова, до рези в глазах, всматривался в серые, только начинающие зеленеть кусты, пучки торчащей прошлогодней травы, заросли жухлого камыша.
Смотреть мешали кроны стоявших впереди деревьев. Сколько раз он хотел предложить спилить хотя бы два-три из них, но потом, поразмыслив, отказывался от этого — лучше напрягать зрение в предутренней дымке, чем быть обнаруженным русскими пограничниками. Стоит им только засечь «гнездо» наблюдателя на сосне, как последуют ответные меры. И тогда неизвестно, что могут решить Ругге или Шмидт, а они большие мастаки на выдумки. Не стало бы хуже — пусть противно лазить на высоту, пусть тяжело глазам, но зато пока безопасно.
В сером свете нарождающегося утра все казалось словно стертым, потерявшим ясные очертания и краски. Хорошо еще нет тумана. Хотя кому хорошо, а кому и не очень — Тараканов наверняка предпочел бы идти в молочной мгле, чем при ясной погоде.
Снова зазуммерил телефон. Дымша снял трубку.
— Время! — резко сказал Владимир Иванович.
— Можете двигаться, — ответил Алоиз. — Держите на кривую березу, через болото. Не забудьте слегу.
Тараканов, не отвечая, дал отбой, снизу тихо прошелестели ветви раздвинутых им кустов, мелькнула полусогнутая фигура с длинным шестом в руках, и снова все как вымерло.
Не опуская бинокля, Дымша нащупал в кармане плитку шоколада, отломил кусочек и бросил его в рот — позавтракать он не успел, да и не очень хотелось после вчерашнего, а теперь в желудке образовалась звеняще-сосущая пустота. Хотелось опять приложиться к фляжке, но он решил с этим повременить до возвращения Тараканова. Сейчас надо выждать, пока тот выйдет из кустов, поймать его в линзы бинокля, проводить немного, а потом вновь осматривать границу, справа и слева, спереди и позади пути напарника, чтобы не пропустить появления русских, а заметив пограничный наряд, вовремя подать сигнал тревоги.
Послать бы к черту все это дело, да нельзя — стиснуть зубы и молча терпеть вынуждают обстоятельства. Кровава и окрутна эпоха, или, как говорят русские — суровое и жестокое время заставляло сидеть здесь, водить дружбу с немцами и такими, как Тараканов… Если бы они знали все о Дымше, то быстренько сделали бы ему «хераус мит цунге»,[8] заставив высунуть язык в петле из телефонного провода, который пружинил под тяжестью повешенного, продлевая мучения. Такой конец пана Алоиза никак не прельщал, поэтому он вел свою игру осторожно, досадливо отмахиваясь от понуканий настоящего, не немецкого, начальства, все чаще проявлявшего нетерпение.
Хорошо им там, в стороне от русских пограничников, гестапо, абвера, Ругге с его свирепым псом, гауптмана Шмидта с глазами садиста и пудовыми кулаками, непонятного Выхина, мутного Тараканова и других прелестей оккупированной страны. Впрочем, не все они так далеко, некоторые тут, почти рядом, и приходилось бедному Дымше балансировать, как на канате, натянутом над жуткой пропастью: с одной стороны толкали свои, с другой — немцы.
Ах, если бы он послушал в свое время умных людей, то жил бы в Варшаве между Замком и Бельведером,[9] а потом собрал бы свои манатки и сидел сейчас на горном курорте в Швейцарии, согреваемый не столько еще пока слабым весенним теплом, сколько мыслями о крупном счете в банке нейтральной страны.
Но в двадцатом году Алоиз Дымша был молод и глуп — глуп потому, что верил разглагольствованиям Юзефа Пилсудского о возрождении Великой Речи Посполитой «от моря и до моря», шел проливать за это свою и чужую кровь, высшим благом считая получить на грудь крестик «Виртути милитари» — орден «За военные заслуги» на черно-голубой ленточке, который обещал всем вышедшим в поход на Киев тогда еще тоже молодой Рыдз-Смиглы.