– Уж не насчёт ли свадьбы пришёл поговорить мессэр? – спросила она Лоренцо.
Но художник поморщился и заявил, что о свадьбе ещё успеет поговорить. Он терпеть не мог старуху. Мона[3]
Фаустина поджала губы с обиженным видом; Лоренцо приходился сродни самому Фалетти, а это чего-нибудь да стоило, и старуха ужасно боялась, что он откажется от брака с её дочерью.Лоренцо торопливо простился с женщинами и повернул назад, к холму Монтичи. Он зашёл домой, чтобы взять коня. Старый слуга ожидал его с вороным скакуном. Уздечка горела как огонь.
Через несколько минут он уже скакал по широким улицам Флоренции.
Выехав за город, художник обернулся и невольно залюбовался чудною картиной, открывшеюся перед его глазами. Подёрнутый дымкою, город сиял в последних лучах заходящего света. Купол кафедрального собора, великое произведение Брунеллески[4]
, горделиво тонул в прозрачной лазури небес. Высокая колокольня Сан-Миниато казалась издали ещё стройнее и воздушнее. Слабыми очертаниями белели статуи, украшавшие площади.Вдали, за холмами, под бархатной сенью кипарисов, виднелся белый мрамор виллы Сильвио Фалетти. После Медичи[5]
, правителей Флоренции, это были её первые богачи. На необозримое пространство простирались владения Фалетти. Сильвио Фалетти держал в руках многих художников, которые от него получали заказы; духовенство, пользовавшееся от него щедрыми поборами; ближних крестьян, работавших на его полях и каменоломнях; торговцев, скупавших с его земель различного рода продукты. Фалетти вводил во Флоренции моду; пиры Фалетти славились на всю Италию; художники стремились узнать его мнение о своих произведениях; учёные жаждали поделиться с ним своими взглядами; Фалетти знал наизусть всего Данте, говорил свободно по-латыни и по-гречески, и слава о его образовании достигла иностранных государей. Это была широкая, избалованная, пресыщенная жизнью натура. Но жизнь сыграла с изящным Сильвио Фалетти злую шутку: она поместила около него грубого слугу Франческо, с низким лбом и низменными страстями, негодяя, которому его господин слепо доверял. Это было распущенное время, когда не только светские люди, но и духовенство изнемогало от жажды роскоши и наслаждений. «Жизнь – наслаждение», говорили итальянцы. И они так же мало ценили жизнь без наслаждений, как пустой орех. Смерть не страшила их. Убийства и предательства свели в преждевременную могилу немало жертв. Пиршества, великолепные процессии, хороводы, всевозможного рода празднества сменяли одно другое. Папа не отставал от простых смертных, а когда у него недоставало денег на весёлую жизнь, поднимал меч и шёл на завоевания или продавал индульгенции (прощения грехов) не только относительно совершённых преступлений, но и на будущее время.Сильвио Фалетти, как и большинство его современников, не отличался доброю нравственностью; он прожигал свою жизнь в вечных удовольствиях; он никогда не заглядывал в лачуги, где бились в нужде люди, трудящиеся ради его забавы и удобств жизни. Он покровительствовал наукам и искусству; он воздвигал великолепные статуи, дивные здания, украшал стены этих зданий картинами лучших мастеров, но никогда в жизни не думал о каменщиках, резчиках, плотниках, малярах, надрывающих силы над этим трудом. Потомство восхищается грандиозными произведениями зодчества и бессмертными сокровищами искусства, но ему редко приходится узнать, какою ценою творцы их достигли цели своих честолюбивых стремлений и сколько вблизи их было пролито горьких слёз.
Франческо имел большое влияние на своего господина. Он держал в своих руках все нити управления сложным хозяйством Фалетти и, ненавидя последнего, прикидывался его преданным рабом. Промотавшиеся должники заискивали перед этим негодяем, как и рабочие; он со всех брал взятки и был очень богат. Изобретательность Франческо была изумительна; устраивая процессии, он делал статуи из живых людей и заставлял взрослых и детей целыми часами выстаивать на сквозном ветру без одежды; он находил невозможных уродов и, приводя их на виллу Фалетти за большие деньги, издевался над ними; за малейшую провинность каменотёса он назначал громадные штрафы; он бил до увечья детей, уличённых в краже фруктов из сада Фалетти; не было случая, чтобы должник-рабочий был в силах отработать Франческо свой долг. Вся земля, принадлежавшая Фалетти, была полита слезами и кровью несчастных бедняков; кровавые слёзы скрепили цементом мраморные глыбы зданий, воздвигнутых по мановению руки Сильвио Фалетти.
Франческо был бичом Флоренции. Сильвио Фалетти этого не знал и продолжал любить Франческо, насколько мог любить такой легкомысленный человек, как он.
Было, впрочем, ещё одно существо, которое любил по-своему Сильвио Фалетти, – это шут Барукко, старый, отвратительный, кривой. Он умел смешить Фалетти даже тогда, когда душа последнего изнемогала от тоски и пресыщения. По временам на Фалетти находили припадки глубокой тоски, когда ему весь мир казался темнее ночи. Накануне праздника, в один из таких припадков, он спросил шута:
– Барукко, зачем я живу?
– Чтобы наслаждаться.