Читаем Чернокнижники полностью

Комната его занимала площадь в девять с половиной квадратных метров. Райнхольду, выросшему в огромном домище в целых три этажа, пришлось долго привыкать к этой норе. Его отец распланировал бюджет сына чрезвычайно рационально. Вероятно, потому что Фальк так и не бросился очертя голову выполнять заготовленные за и для него карьерные предначертания. Вероятно, потому что Фальк непременно желал посвятить себя изучению философии в университете на другом конце страны, а не в своем родном городе. Вероятно, в силу привычки, сводившей его педагогические устремления к одному-единственному принципу — удержать Фалька на весьма коротком финансовом поводке. У отца никогда не могло возникнуть желания, например, взять да отправить сыну ящик, битком набитый книгами. Его же самого книги скорее тяготили. Библиотека была унаследована от тестя, и отец относился к ней с известной долей пиетета. Но стоило ему раскрыть книгу, как практически мгновенно заявляла о себе аллергия на бытовую пыль. Раз пять подряд обстоятельно чихнув, он бросал книгу и со всех ног удирал прочь: мужчина в теле, передвигавшийся будто перегруженная, осевшая по самую ватерлинию баржа, которого никто и вообразить себе не мог бегущим куда-то, сломя голову мчался прочь из библиотеки. Описанная сцена повторялась с периодичностью одного раза в месяц, и маленький Фальк подбирал с пола книжки, на которые аллергическая реакция его родителя была наиболее острой. В 1972 году это были произведения Томаса Манна, Гейне, Юнгера, Тургенева, Брода, Толстого — отпускной месяц не в счет, — затем шли сборник репертуаров театров, Бёлль, годовая подшивка «Шпигеля», Зигфрид Ленц и Достоевский. (Вы не усматриваете здесь глубинной причинной связи?)

Райнхольд восседал на кровати. Рядом с ним лежал раскрытый «Степка-Растрепка». И теперь он мог пересказать наизусть любую историю. Все истории, прошедшие через закоулки его воображения, выстраданные им, рисовались вновь и вновь. Чаще всего это был летевший на ярко-красном зонтике мальчуган, с каждым рисунком уменьшавшийся, оставлявший позади себя и белое здание кирхи — и поныне Фальку эти черты казались присущими решительно всем кирхам, — и зеленые поля, настигаемый зловеще-черной тучей, стиравшей его следы. Переполненный восторгом свободного полета и в то же время снедаемый отчаянной тоской по дому, Райнхольд годами ложился в постель с этой книжкой и с нею же пробуждался по утрам. Именно ее персонажам суждено было стать героями его первых комиксов, которые он в толстенных конвертах посылал своей старшей сестре, когда ее на месяц отправляли в детский санаторий, затерявшийся где-то в глубинах Шварцвальда.

Сегодня Райнхольд уже каким-то образом перерос этого мальчугана. Или же ветер ослаб. Или зонтик продырявился. Он закрыл книгу. Перед ним покоились его книжные сокровища. Их можно было по пальцам перечесть. Слишком мало, чтобы исчезнуть, погрузившись в них. Ничтожно мало, чтобы даже прогуляться по ним.

Райнхольд уставился на белые пятнышки, въевшиеся в книжную полку. Если бы некий оператор надумал заснять Райнхольда крупным планом, бесстрастная пленка запечатлела бы стремительный процесс сужения диафрагмы его зрачка с одновременным увеличением белого глазного яблока. Борьбу пестроты мира с унылой белой однотонностью. Но никакого наезда камерой на Райнхольда, разумеется, не было и быть не могло. И вообще, не пристало щеголять столь утонченными метафорами. Чтобы поставить на всем этом точку, выразимся просто и безыскусно: поскольку Райнхольд не имел возможности исчезнуть, зарывшись в принадлежавшую ему кучку книжек, он исчез в белой стене. Еще более прозаически: Фальк Райнхольд уснул.

<p>Стромат первый</p><p>Записки мальчика-сироты</p>

В чем достоинства и недостатки описания чьей-либо жизни? Тут отвечать самому вовсе не обязательно, а вполне можно отделаться кучей цитат — вопрос этот столь же древний, как и само письмо.

«Сократ: Остается разобрать, подобает ли записывать речи или нет, чем это хорошо, а чем не годится. Не так ли?

Федр: Да.

Сократ: Так вот, я слышал, что близ египетского Навкратиса родился один из древних тамошних богов, которому посвящена птица, называемая ибисом. А самому божеству имя было Тевт. Он первый изобрел число, счет, геометрию, астрономию, вдобавок игру в шашки и в кости, а также и письмена. Царем над всем Египтом был тогда Тамус, правивший в великом городе верхней области, который греки называют египетскими Фивами, а его бога — Амоном. Придя к царю, Тевт показал свои искусства и сказал, что их надо передать остальным египтянам. Царь спросил, какую пользу приносит каждое из них. Тевт стал объяснять, а царь, смотря по тому, говорил ли Тевт, по его мнению, хорошо или нет, кое-что порицал, а кое-что хвалил.

Перейти на страницу:

Все книги серии Корабль дураков

Похожие книги