- Здесь. На послезавтра - потому что раньше не все успеют подойти. Давай-ка я поставлю самовар, поешь, попьешь чаю и спать. Лицо-то у тебя белое совсем.
Жидята встал и подкинул дров в печку, старательно отводя глаза.
- Есть не буду, а чаю попью, - сказал Полоз и решился спросить. - Ты про Жмуренка что-нибудь узнавал?
- Его допрашивает Огнезар, сам. От меня просто шарахались, когда я пытался что-нибудь выяснить. Он же у нас государственный преступник номер один. В лоб, за деньги, никто ничего не скажет. Знаю, что в общей камере его нет. Они тоже не дураки: разбойников в тюрьме не меньше полусотни, лагеря по три раза за зиму меняли места.
- Из наших есть кто-нибудь? - спросил Полоз.
- Нет, вы сразу ушли далеко и с провиантом. Они ослабить нас хотят, они боятся… Так что Жмуренок в одиночке, скорей всего. Это же очень давит. В камере и поддержат, и перевяжут, и покормят. Он же ребенок еще, как ему там, одному-то? - Жидята шумно сглотнул. - Я ж с пеленок его знаю…
- Я попробую завтра, у меня есть свои люди, - вздохнул Полоз. - А что Жмур?
- Жмур лежит четвертый день.
- Ранен?
- Нет, оглушили слегка. Он… он переживает. Знаешь, у ущербных ведь тоже душа болит. Как умеет, конечно, но болит. Может, сильней, чем у нас. Когда ее рвут-то в разные стороны. Нормальный человек бы поплакал, а он и плакать толком не умеет.
Полоз вздохнул: обрубок души. Говорят, отрубленная рука болит всю жизнь. И ничего с этим не сделаешь - не вылечишь, припарку не положишь. Может, и у Жмура так же? Души нет, но она болит?
Тюремщик сидел перед Полозом и пил пиво. Он привык к своей работе, он привык рассказывать родственникам об арестантах, он оставался спокойным и невозмутимым. Полоз дождался, когда хозяин пивной отойдет от их стола, пригубил пиво и спросил, стараясь не привлекать к себе внимания:
- Узнал?
- Узнал… Трудно было: он в холодной. Его допрашивает сам Огнезар. А каты, знаешь, народ не очень разговорчивый, - тюремщик вздохнул.
- Сколько? - устало спросил Полоз. Внутри все дрожало: ну же! Все еще допрашивает?
- Ну, пару серебреников накинь.
- Возьми, - Полоз выложил из кармана три серебреника и припечатал монетки к столу.
Тюремщик посмотрел на них, две сгреб рукой, а третью пальцем подвинул обратно Полозу.
- Мне лишнего не надо. Пока от него ничего не добились. Кат говорит, Огнезар нервничает. Он думал, что парень быстро сломается, начинал помаленьку. Тот и вправду едва не сломался поначалу. Его сперва тридцать часов без воды в кандалах держали, к стене прикованного, в холодной, а потом сразу мучить начали. Конечно, мальчик испугался. Но потом ничего, взял себя в руки, смирился, что ли…
- Сильно мучают? - спросил Полоз, стараясь оставаться равнодушным.
- А ты как думал? Государственный преступник… Вчера на дыбе висел. Кнутом его били.
Полоз охнул и закусил губу. Это слишком, для мальчика - это слишком. Что же, благородный Огнезар не видит, что перед ним ребенок?
- Его в застенок ведут - он боится: плачет, рвется. А как Огнезара видит, сожмется весь и молчит.
Полоз скрипнул зубами и стиснул кулаки. Мелькнула мысль напасть на Огнезара, когда тот поедет домой. Хороший бросок гири цепа, и никакая охрана ему не поможет. Впрочем, смысла это не имело: они боятся, что медальон откроют, и подлорожденного мальчишку не пожалеет никто. Огнезара быстро сменит кто-нибудь другой, не менее хитрый и жестокий.
- Я могу поговорить с катом?
- Нет, он живет при тюрьме. Его никуда не выпускают сейчас, приказ благородного Огнезара. Могу передать что-нибудь. Еды хорошей, одежды… Но ничего запрещенного, а то сам на дыбе окажусь завтра.
- Да. Конечно, - Полоз вскинул глаза и полез в котомку, - у меня есть… Вот…
Покупки показались ему такими жалкими, даже издевательскими.
- Тут молоко, он любит молоко. И гусятина. Ты попроси кого-нибудь, пусть его покормят, а?
- Покормят, не беспокойся. Но лучше бы ему курицы вареной, а не гусятины. И яблок.
- Я завтра принесу. Ты спрашивай, каждый день спрашивай, ладно?
- Если спросят - кто передал?
- Жмур, - не задумываясь ответил Полоз.
- Да, чуть не забыл. Ищут его мать и сестер. Благородный Огнезар сначала хотел парня пытками отца припугнуть, но подумал и решил, что этим его не проймешь - поздно. Мальчишка еле дышит. Если не его, а отца пытать начнут, он только вздохнет с облегчением. А мать - она мать и есть…
Полоз вышел из пивной на главной площади, и взгляд его уперся в белое полотно размером в сажень: Жмуренок смотрел на него, виновато насупившись. Полоз запрокинул голову - на портрете, нарисованном черной краской, ему привиделись янтарные глаза с зелеными прожилками. Он посмотрел на желто-серую тюрьму за высокой оградой… Пятьдесят шагов, всего пятьдесят шагов…