И мечтала я ужасно побывать именно там. Я-то думала сначала, вот приеду — и как затрепещет все внутри. Как задрожит. Как случится у меня в голове переворот, и начну я новую жизнь.
А вот и нет.
Там в центре города клумба, а в клумбу воткнут памятник. Воткнут — почему я так пишу, потому что вроде как это и не бюст, а драматург до талии. И глазки у него остренькие и хитрые, и носик мышастый суетливый, и букли парика гладенькие парадно-завитые, и камзол такой богатый, ну прямо королевский камзол. И весь вид этого, до талии, такой победительный, торжествующий, ну и впрямь ног под собой не чует. И разве такой вот франт и пижон с пустыми глазами и легкомысленным поведением мог написать:
Какая главная фраза театра, хочу я тут спросить. Фраза-символ, начало, правда… Какая?
Правильно — НЕ ВЕРЮ!
Вот и я не поверила. И не верю до сих пор.
«Что я видел»
Моя дочь говорит мне:
— Какая же ты счастливая. Сколько всего ты видела. Горбачёва видела (видела, да, близко-преблизко, на Всемирном фестивале молодежи и студентов в Москве), Ленина видела (ну понятно, пионеркой водили в Мавзолей), Чижика видела (джазовый пианист), опять же, стеклянную чернильницу видела, мухобойку, стиральную доску, счеты…
— Ну что ты… Ничего я не видела. Коромысло, например. Динозавров…
Э-э-эх!
В среду 2 января из подъезда вывалился, практически выпал, Михалыч. То ли сонный, то ли в похмелье, с мятой рожей, всклокоченный, как-то не по сезону одетый, мутными глазами оглядывает двор: все тает, течет, капает. — Э! — зовет меня Михалыч.
— Ну? — откликаюсь я.
— Он был?
— Кто?
— Агр… АрГАмедон! — выдыхает Михалыч. — Был.
— Выжили?
— Да.
— Все?
— Да.
— И эти? — Михалыч неопределенно машет в сторону и вверх.
— Да.
— Э-э-эх… — крякнул Михалыч и махнул рукой, — только обещают…
Глас народа
Баба Валя приходит к знакомым моим убирать. До недавнего времени она работала, как она сама говорит, техническим сотрудником в нашей Черновицкой мэрии. То есть убирала она там. Чисто, на совесть.
Моет окна и бормочет:
— Ну от, значит, наш Мыкола Хфэдоровыч, наш мэр. Бувший. Он жеж перед юбилеем города так все прыбырааал, все ремонтиииирувал — кожный куточок! И домаааа, и дороооооги, и шкооооолы, ну все. И я сама иду з работы, гордюююся! А гостив, помню, понаехало! И все «Париж, Париж». И еще… Это… Как ево… Ну шо много в нас национальностев живет себе поживает и нэ бьються друг з дружкою. Даааа. Ооот. Ну и те чиновники — шо?
— Что?
— А шо? Позавидувалы! Пришли до нас у мэрию. И гэть знялы нашего Мыколу. И даваааай туды скакать по очереди… Скочут и скочут.
— Куда? Куда… «скочут», тетя Валя?
— Та ж в кресло мэрово. То одын, то другый, то трэтий…
— И что?
— А ничо! — Тетя Валя решительно закрыла вымытое окно. — Завэлыкэ кресло то для ных! Выпа-дують!
А у нас во дворе
Маленькая Юля объясняет друзьям:
— Для женщины «бюст» — это большая грудь. Для мужчины — маленький памятник.
Он
Когда он что-нибудь рассказывает, то вроде как играет спектакль одного актера. Но очень нудный спектакль. Со мхатовскими паузами.
Да еще когда МХАТ был уже не тот. И хочется его подгонять, мол, быстрей, ну побыстрей. Это вот, допустим, ты смотришь на диске фильм и, если сюжет затянут, берешь пульт и в режиме ускоренного просмотра прогоняешь видео вперед. Мы ему говорим: ну рассказывай дальше, не тяни, зачем нам эти твои резиновые подробности. А он: нет-нет!.. Не торопите! Сейчас самое интересное будет… И снова тянет. Мы нервничаем, переглядываемся. Ну послушайте же до конца! — требует он. И тут те, кто его слушает, начинают угадывать финал. И он опять: ну не перебивайте же! Что у вас за манера перебивать! Я же рассказываю.
Я в таких случаях обычно не выдерживаю, поворачиваюсь и ухожу. У меня уже нет времени.
А однажды он рассказывал действительно очень смешной случай. И где-то в середине его монолога мне стало понятно, чем закончится сюжет. И я прямо зашлась от смеха.
А он обиделся… Ну чего это ты? Подожди!.. Сейчас же будет самое интересное!..
Зять Уткиной
Хвастливая такая, приставучая Уткина. Город маленький, встречаю ее часто. Она видит хорошо, а у меня близорукость. Она видит меня издалека. А я на нее натыкаюсь, не успеваю увернуться.
Бежит, несется Уткина навстречу или, того хуже, догоняет:
— Марууууусинькааа… А от щас тебе что-то скажу. Ох, тебе расскажу. Так я к чему веду разговор… — Так всегда она начинает.