— А что тут знать? — пожала плечами девочка с брекетами, — Приставучая, развратная. Обычная девушка легкого поведения.
— Да пошла ты! — взвизгнула я, — И слышать ничего не хочу! Она пережила насилие!
— Не горячись ты так, — сказала капитан.
— Да что с вами не так?! — не своим голосом заорала я, — Вы видите лишь то, что хотите видеть! Невооруженным взглядом понятно, что это поведение травмированного человека!
— Погоди, насилие? — перебила меня очкастая, — Травмированного? Ты о чём?
— Она пережила насилие в дошкольном возрасте! — кипятилась я, — Причем неоднократное! И от родного человека! Когда она пошла в школу, все вели себя, будто ничего не произошло, а мать даже обвиняла её. А когда она перешла в среднюю школу, он умер. И все говорили о нем, как о хорошем человеке. Он кормил бездомных кошек, жалел сирот, защищал других от хулиганов, всегда был готов придти на помощь. Но не для маленькой девочке, которой он сломал жизнь! Её всё время спрашивали, почему она не плакала на похоронах…
Капитан шмыгнула носом и внезапно разревелась. Мулатка в шоке смотрела на меня. Девочка с брекетами убежала, опрокинув стул и разлив чай. Очкастая покачала головой. Я тяжело дышала, мои щеки горели, а глаза метали молнии.
- Мы не знали, – сказала очкастая, – Это было неочевидно. Знали – не трогали бы.
— Теперь мне очень стыдно перед ней, — проскрипела мулатка.
Все согласно закивали.
— Надо найти её и извиниться, — сказала мулатка.
— Я тоже извинюсь, — сказала капитан, — Я ведь активнее всех её травила.
— Ты думала, что это обычная шлюха, — сказала мулатка, — Пойдём.
Они вышли. Я осталась стоять, опустив голову. Шляпа закрыла мне лицо, так что, если бы кто-нибудь вошел, то не увидел бы, что я беззвучно плакала. Но никто не вошел.
— Что там случилось? Почему Габи в кладовой ревет, а очкастая и мулатка её успокаивают?
Дейл разворачивал буритто. Я ела начос, макая их в кетчуп.
— Они помирились. Её больше не дадут обижать.
Он взял у меня начос.
— Тогда поделись буритто, — сказала я.
Он сунул мне сверток. Я откусила кусок. Кажется, мистер Лонси наконец-то научился правильно его готовить.
— Я рассказала им, почему Габи так себя ведет.
— И почему она так себя ведет?
Я пересказала ему её историю. Дейл слушал, и в конце у него в буквальном смысле отвисла челюсть.
— Но это же ужасно! Ей надо немедленно к специалисту! Так нельзя жить!
— И тогда её заклеймят психом, — пожала я плечами.
— Знаешь, если бы я выбрал, жить вот так или быть заклейменным, то я бы выбрал второе.
— Но ведь она не ты.
— Да, точно…
— Но ты подумай, что врачи смогут сделать? Положат её в больницу, будут пичкать лекарствами и водить на тупые терапии. Всё, что ей нужно — раскаяние того ублюдка и принятие матерью. Но ни того, ни другого не произойдёт.
— Пусть хоть что-нибудь сделают. Вообще, в соседнем городе есть реабилитационный центр. С пляжем, рестораном и понимающим персоналом. Я читал отзывы, очень многим помогало.
— А деньги она откуда возьмет?
— Ну… Можно собрать. Но нужно хоть что-то сделать. Ты же понимаешь, что когда-нибудь она не выдержит? Повторное пережитие травмы никому ещё не помогало.
— Да… Надо. Но как?
— Я знаю одного психиатра… Она сможет ей помочь. Она всегда понимает своих пациентов и многим помогает. Одна такая на весь персонал. Поищу дома визитку. Или у отца спрошу. Он должен знать. Или дядя.
Я расправилась с начос. Он — с буритто. Мы допили колу. Сидя на краю крыши, болтали ногами. Внизу шли, держась за руки, парень и девушка. Парень глядел на неё с нежностью, а она — со скрытой болью.
====== Песня о дереве ======
В зеркале я вижу бледное изможденное лицо с оттеками вокруг глаз, потрескавшимися губами, едва заметными шрамами за левой скулой, короткими прямыми ресницами и нависшими веками. Тонкие кривые губы, по цвету слилившиеся с бледной с желтизной кожей. Волосы разлохматились, шляпа покосилась. Жалкое зрелище.
Сначала тональник, чтобы скрыть желтизну и шрамы. Потом тушь, подводка, тени, кроваво-красная помада и карандаш для губ. На том месте, где должна быть ямочка от улыбки, наношу мушку.
Открываю шторы. За окном — утренний город. Легкий туман, светло-серое небо, прохладный воздух. А здесь — почти белая комната. Белая кровать, белый балдахин, белый ковёр. На белой стене — плакат с белой кошкой., а белом столе — белая тарелка с белым шоколадом.
Я заночевала у Дейла. Напросилась, чтобы узнать, каково это — просыпаться в городе. Мы спали в отдельных комнатах и после ночевки ничего между нами не изменилось. Да и не хотелось ни мне, ни ему.
Иду по коридору. Рядом дверь с надписями:
НЕ ВЛЕЗАЙ — УБЬЁТ
МОЯ ТЕРРИТОРИЯ — МОИ ПРАВИЛА
ПРИ ВХОДЕ ГОВОРИТЬ ПАРОЛЬ
Это комната его сестры. До самой ночи я слышала оттуда звуки тяжелого рока и не могла заснуть. А потом мне снились кошмары. Как она такое слушает, не представляю.
Спускаюсь на кухню. Отец сидит и читает газету. Дядя роется в холодильнике. Мама переключает каналы. Сам Дейл рассеянно ковыряется в тарелке с хлопьями. На нём халат и домашние тапочки.
— И долго мы тут прохлаждаться собираемся? — скрестила я руки на груди, — Занятия уже начались.