Я постаралась подумать, что бы я делала сейчас, если бы не встретила Блэка — и внезапно уловила образ Йена, пробежки с ним по парку Золотые Ворота. В моих воспоминаниях Йен улыбался мне, хохотал, запрокидывая голову назад, пока лучи солнца из-за деревьев пятнами освещали его лицо.
Я вздрогнула, едва не споткнувшись и сбившись с шага.
Рядом со мной Ковбой напрягся, покосившись на меня.
Вернувшись в ритм, я вновь ускорилась. Я не посмотрела на Ковбоя в ответ.
Мой разум вернулся к прошлой ночи, как будто против моей воли.
Как только это произошло, меня пронзила боль — в этот раз секс-боль. Мимолётные образы кожи и жара, света Блэка, вплетавшегося в меня, слова, которые он произносил, эмоции, которые я в нем ощущала. Я вспомнила его в той комнате у Бена Фразьера, мощь исходившей от него агрессии, боли, от которой сложно было дышать, пока он смотрел мне в глаза, а его пальцы находились во мне.
С этой болью и светом поднялось нечто более глубокое, наполняя меня таким количеством противоречивых эмоций, что сложно было в них разобраться. На мгновение их смесь стала такой мощной, что я с трудом могла различить что-то сквозь эти чувства. Ощутив там Блэка, его присутствие, мельком скользнувшее в моё сознание, я запаниковала; его свет так сильно потянул за мой, что я ахнула. Испугавшись, что разбужу его, я высвободилась из него через несколько секунд, подавив при этом боль.
Когда я в следующий раз сфокусировала взгляд, мы приближались к северо-восточному углу парка.
Впереди я видела пруд, который называли Гарлем Мир. Сейчас мы бежали через Консерватори Гарден, и повернув направо, я мельком увидела бронзового Пана, разлёгшегося у ног нимфы и игравшего на флейте, его рога блестели в раннем утреннем свете. Нимфа смотрела вниз на его курчавую голову.
Мой разум представил, как она усмехается ему.
Бронзовая нимфа изменилась в моем воображении, превратившись в рыжую в кожаной мини-юбке. Затем в блондинку с кукольным лицом.
Теперь я видела их обеих, одна накладывалась на другую.
Я видела различия — разный цвет глаз, разный макияж, разная укладка, разная одежда. Но я видела и сквозь эти различия.
Это была одна и та же женщина.
Блондинка, рыжая — они были одной и той же женщиной.
Своим мысленным взором я видела рыжую, нависавшую над Блэком в телестудии, все взгляды были прикованы к ней, но не смотрели по-настоящему. Они видели её задницу, её груди, её ноги, но они не видели её; она оставалась невидимой за этими вещами. Она хлопала ресницами Блэку, запускала пальцы в его волосы. Я не сумела долго наблюдать за ними. Я не хотела видеть его реакцию на неё, учитывая, как мало он в последнее время реагировал на меня.
Как и все, я едва посмотрела на неё, не считая взгляда на её тело и то, как она нависала над Блэком. Однако теперь я её видела.
Он опирался локтем на спинку, пальцы свободно висели не так далеко от лица. Мой мысленный взор сосредоточился на крае белой повязки, видневшейся прямо на его запястье.
Данной повязке к тому времени было два дня.
По крайней мере, тогда я её заметила впервые.
Взгляд золотых глаз сместился в сторону, когда Блэк пожал плечами.
Золотые глаза опустели.
Боль ударила в центр моей груди.
Я смотрела, как женщина поглаживает его волосы. От карих глаз до ярко-синих — легко с помощью контактных линз. Рыжий парик сменился блондинистым. Другая одежда. Другой макияж — буквально в карикатурном количестве, чтобы сочетаться с золотым платьем, которое она надела на вечеринку Фразьера.
Бен Фразьер знал её. Он называл её Анастасия.
В студии на ней болтался кулон, подвеска, которая кружилась и маячила перед лицом Блэка. Затмеваемая видом её грудей, она была едва заметна. Какая-то часть моего разума все равно каталогизировала её, и теперь уже она затмевала все остальное.
Подвеска изображала собачью голову с остроконечными ушами и рубиновыми глазами.
Анубис.
Я смотрела, как она касается Блэка, видела, как он избегает взгляда на её блузку, смотрела, как он притворяется, будто её действия совершенно нормальны.
Я смотрела, как он притворяется, будто её не знает.
Она касалась его лица, его волос, его шеи. Она касалась его так, будто уже прикасалась к нему прежде, но не как любовница. Она касалась его так, как мать ласкает прекрасное дитя — или как человек поглаживает верную псину, к которой ощущает бесконечную привязанность.
Та боль в моей груди обострилась, на мгновение ослепив.