— Азиатская дивизия, потерявшая половину своего состава и все пушки, кроме одной, была вынуждена отступить от Урги. Но с этой поры китайцы стали считать Унгерна если и не богом войны, то уж каким-то демоном точно. Их моральный дух, и без того подорванный беспримерной храбростью казаков Унгерна, окончательно сник после того, как отступившие от Угры сотни барона разбили лагерь возле священной горы Богдо-ула. Она находится к югу от монгольской столицы и была прекрасно видна из города. Каждую ночь казаки Унгерна разжигали на ее вершине гигантские костры. И каждую ночь китайские солдаты смотрели на них, полагая, что там приносятся жертвы могущественным духам. Смотрели и боялись. В свою очередь ламы и лазутчики из лагеря барона распространяли по городу выгодные для него слухи. Один ужасней другого. Дело кончилось тем, что китайский генерал Го Сунлин бежал из осажденной Урги, уведя с собой наиболее боеспособную часть гарнизона — трехтысячный отборный кавалерийский корпус. И это еще не все! После того, как Туземная дивизия Унгерна была вынуждена отступить из Урги, китайцы арестовали Богдо-гэгена. А стоит учитывать, что он являлся не только формальным правителем Монголии, но и главой ламаистской церкви в этой стране — «живым Буддой». Тогда барон объявляет освободительную войну против интервентов — войной религиозной, за защиту веры. И разрабатывает диверсионный план похищения Богдо-гэгена из надежно охраняемого Зеленого дворца в Урге. В конце января 1921 года под видом паломников добровольцы из Тибетской сотни Азиатской дивизии Унгерна проникают во дворец и вырезают всю охрану. Никто и пикнуть не успел. Ждавшая сигнала ударная группа казаков бросается к дворцу и, окружив «живого Будду» вместе с женой, защищая его своими телами, двигается на выход. Смертники-тибетцы, отвлекая опомнившихся китайцев, завязывают у стен дворца бой. Практически все гибнут, но своего добиваются — «живой Будда» вывезен из Угры и оказывается на свободе. После этого китайский гарнизон города окончательно впадает в мистическое отчаяние. Иначе их состояние и не охарактеризуешь. Китайцы не знали, что в частях барона почти не оставалось продовольствия, кончалась соль, почти все бойцы были обморожены, а вместо нормальной, теплой одежды на плечах их болтались лохмотья… Впрочем, не это было определяющим. Определяла все решимость победить. Во что бы то ни стало. И вот на рассвете 2 февраля 1921 года Туземная дивизия Унгерна пошла в очередную атаку. На следующий день Урга пала.
Я заканчиваю и перевожу дыхание. Мужики молчат. Что ж, многие деяния барона Унгерна достойны хотя бы этого — уважительного молчания.
Наконец Кондратьев качает головой:
— Лютый был мужик. Воевать под началом такого командира — честь. Вот помню в Цхинвале…
Но договорить ему не дает Павел. Этот все о своем:
— А клад? Что с кладом-то?
— А что с ним? В принципе понять, в какой именно момент и, соответственно, в каком месте барон мог захоронить награбленное, не сложно. К примеру все та же Урга. Мог он перед таким серьезным делом решиться закопать золото? Мог. Готовился он к походу на Ургу основательно, даже расторг свой брак с молодой женой — манчжурской принцессой из древней династии Цинь. Сказал: «Не хочу, что бы она оставалась вдовой». Раз уж так, золото закопать сам бог велел. Ну что ж. Мы знаем, где располагался его лагерь.
— Так значит клад где-то рядом со ставкой барона возле Урги?
— Кто ж это может знать точно? Может там, может где-то еще. Барон воевал долго и не раз совершал деяния, перед которыми русские солдаты традиционно одевают все чистое и молятся истово, готовясь к смерти в бою. Но, повторюсь, каждое такое событие в его биографии известно, место дислокации Туземной дивизии на тот момент тоже с большой вероятностью можно вычислить. Поднять архивы, перетрясти мемуары участников тех событий и вычислить. А потом планомерно проверять. Искать.
— Так ведь это сколько времени уйдет?
— Годы. По крайней мере именно столько увлеченные люди клады барона Унгерна и ищут. Подсказка какая-то нужна. Без нее — практически нереально.
— Поня-я-ятно…
Павел встает и отходит, а Кондратьев напротив делает шажок ко мне и прижимает кулак к груди.
— Ань, спасибо тебе. Так рассказываешь — душу свою вот здесь чувствовать начинаешь. И вспоминается многое…
Сказать, что я растрогана, значит не сказать ничего. Улыбаюсь смущенно. Он в ответ тоже. А потом вдруг протягивает свою здоровенную лапищу, ухватывает неловко мою руку и целует… И что там мама говорила про «несовместимость» представителей «разных социальных групп»?
На дворе уже глубокая ночь, когда приезжает Стрельцов. У меня мелькает надежда, что Машу выпустили, но это не так. Замогильным голосом Егор сообщает, что ему позвонили…