Читаем Что за рыбка в вашем ухе? полностью

И наоборот, наличие в арабском слова ганам, общего термина для овец и коз, не мешает говорящим на арабском отделять при необходимости овец от козлищ. А то, что в английском нет однословного или фразового соответствия французскому je ne sais quoi[48] или немецкому Zeitgeist[49], не мешает мне передавать значения этих слов по-английски. Языки вовсе не содержат списки «для всего на свете» – они ограничиваются произвольным набором слов для некоторых состояний и действий, но одновременно позволяют нам говорить об всем, что встретится. Необычайная гибкость человеческих языков, позволяющая им отражать новые значения, – одна из особенностей, которая не только обеспечивает возможность перевода, но и делает перевод одной из основных сфер использования языка. В замене одного слова другим нет ничего особенного – мы делаем это все время. Просто переводчики совершают такую замену с помощью второго языка.

Одно время было модно обходить неразрешимую проблему фиксации значения слова, представляя слово объединением сублингвистических мысленных единиц, или «параметров» смысла. Возьмем, к примеру, три слова: house, hut и tent. Все три обозначают жилища, но жилища разного типа. Задача выделения различных параметров заключалась в нахождении минимальных семантических составляющих, которые отвечали бы за соотношения значений этих семантически связанных слов. Все три «помечены» параметром [+жилище], но только house обладает также двумя другими параметрами [+постоянное] и [+кирпичное]. У слова tent есть параметры [– постоянное] и [– кирпичное], а у слова hut – [+постоянное] и [– кирпичное]. Как было бы прекрасно, если бы подобным образом можно было каждое слово языка разложить на смысловые атомы. Тогда значение слова полностью задавалось бы набором его параметров. Если бы удалось показать, что различие значений слов языка можно отразить в распределении конечного числа семантических характеристик, можно было бы пойти дальше – создать мысленный набор деталей лего, в котором любое возможное значение можно было бы сконструировать из несократимых бинарных строительных блоков смысла.

Создание схемы какой-то словарной области (не говоря уж обо всем языке) с помощью таких элементарных смысловых составляющих представляется очень заманчивым проектом, но он упирается в фундаментальную проблему: по какому критерию производить отбор этих элементарных семантических составляющих для включения в список? Здравый смысл подсказывает, что параметры ±[живой] и ±[самка] входят в набор составляющих, которые характеризуют слово женщина, а ±[хромированный] – не входит. Но здравый смысл опирается на наше общее знание нелингвистического мира, а также на нашу способность разбираться в лингвистических шарадах, то есть именно на те смутные, путаные и неформальные знания, которые анализ различительных параметров призван отбросить и заменить. Несмотря на полезность бинарных разложений для некоторых видов лингвистических описаний и (в гораздо более сложных формах) для «обработки естественного языка», которую теперь могут выполнять компьютеры, значения слов не могут быть полностью описаны с помощью одних атомарных различий. Люди всегда ухитрятся использовать слово в каком-то ином смысле.

Такие квазиматематические вычисления «значения» не решают и еще более фундаментальную проблему: как идентифицировать те единицы, значения которых нужно указать. Чтобы спросить, что значит то или иное слово (а у переводчиков такое спрашивают часто), надо знать само это слово, а это, в свою очередь, требует знания о том, что такое слово вообще. Слово слово, конечно, известный, удобный и эффективный инструмент из нашего мысленного инструментария для разговора о языке. Но необычайно трудно сказать, что оно значит.

Ответ должны знать компьютеры, потому что они считают слова. Однако это нам никак не поможет. Компьютеры знают о словах только то, что им сказали, а именно: слово – это последовательность алфавитных символов, ограниченная слева и справа пробелом или одним из следующих символов: –/?!:;,{41}. Компьютерам не нужно знать, что означает слово, для выполнения над ним требуемых операций. А нам нужно! И если мы не знаем значения какого-то слова, то смотрим в словарь, спрашиваем у знакомого или слушаем, как употребляют это слово другие. Но при этом остается масса проблем.

Перейти на страницу:

Похожие книги

Происхождение эволюции. Идея естественного отбора до и после Дарвина
Происхождение эволюции. Идея естественного отбора до и после Дарвина

Теория эволюции путем естественного отбора вовсе не возникла из ничего и сразу в окончательном виде в голове у Чарльза Дарвина. Идея эволюции в разных своих версиях высказывалась начиная с Античности, и даже процесс естественного отбора, ключевой вклад Дарвина в объяснение происхождения видов, был смутно угадан несколькими предшественниками и современниками великого британца. Один же из этих современников, Альфред Рассел Уоллес, увидел его ничуть не менее ясно, чем сам Дарвин. С тех пор работа над пониманием механизмов эволюции тоже не останавливалась ни на минуту — об этом позаботились многие поколения генетиков и молекулярных биологов.Но яблоки не перестали падать с деревьев, когда Эйнштейн усовершенствовал теорию Ньютона, а живые существа не перестанут эволюционировать, когда кто-то усовершенствует теорию Дарвина (что — внимание, спойлер! — уже произошло). Таким образом, эта книга на самом деле посвящена не происхождению эволюции, но истории наших представлений об эволюции, однако подобное название книги не было бы настолько броским.Ничто из этого ни в коей мере не умаляет заслуги самого Дарвина в объяснении того, как эволюция воздействует на отдельные особи и целые виды. Впервые ознакомившись с этой теорией, сам «бульдог Дарвина» Томас Генри Гексли воскликнул: «Насколько же глупо было не додуматься до этого!» Но задним умом крепок каждый, а стать первым, кто четко сформулирует лежащую, казалось бы, на поверхности мысль, — очень непростая задача. Другое достижение Дарвина состоит в том, что он, в отличие от того же Уоллеса, сумел представить теорию эволюции в виде, доступном для понимания простым смертным. Он, несомненно, заслуживает своей славы первооткрывателя эволюции путем естественного отбора, но мы надеемся, что, прочитав эту книгу, вы согласитесь, что его вклад лишь звено длинной цепи, уходящей одним концом в седую древность и продолжающей коваться и в наше время.Само научное понимание эволюции продолжает эволюционировать по мере того, как мы вступаем в третье десятилетие XXI в. Дарвин и Уоллес были правы относительно роли естественного отбора, но гибкость, связанная с эпигенетическим регулированием экспрессии генов, дает сложным организмам своего рода пространство для маневра на случай катастрофы.

Джон Гриббин , Мэри Гриббин

Зарубежная образовательная литература, зарубежная прикладная, научно-популярная литература / Научно-популярная литература / Образование и наука