Читаем Critical Strike полностью

– Марго, останови его! – Я сплюнул кровь и снова попробовал подняться. Под одеждой скользнула линия тепла: Серафим забрался под футболку.

Марго не останавливала его.

Я люблю тебя, говорил я взглядом. Я люблю тебя больше всего на свете. Я люблю отца, Нину, друзей своих, всех людей люблю, люблю эту страну, но больше всего люблю тебя.

Марго холодно посмотрела на меня: я ненавижу людей.

Вот оно что. Я тут был ни при чем – Джимми уговорил ее участвовать в ритуале по другой причине. Он сыграл на ее мизантропии. Маргарите было по фигу государство и кредитный пузырь, но избавить мир от восьмидесяти процентов населения небольшой страны для нее было вполне приемлемым и даже приятным занятием.

Марго, прошу тебя. Люди ведь тебе ничего не сделали. Они просто так устроены, они чувствуют, переживают, они думают и действуют. Да, иногда допускают ошибки, и все же в целом они хорошие, они стоят того, чтобы с ними жить, и пускай Нина говорит, что это обыкновенный стадный инстинкт, но они хорошие, честное слово, хорошие. Прости их.

Извини, Степа. Я люблю тебя чуть больше месяца, а людей ненавижу почти всю свою сознательную жизнь. Они же не умрут, они просто исчезнут.

– Нет! – снова закричал я, и снова поднялся, и снова бросился на Джимми. Отец как-то пытался научить меня приемам психоэнергетической борьбы, но я мало чего освоил, да и гнев, застилавший мой разум, напрочь стер все эти хитроумные способы ведения поединков, и осталось только что-то звериное и примитивное. Я схватил ногу Джимми и потянул на себя, а потом вцепился в нее зубами.

– Степа, ты меня достал.

Он чуть шевельнул ногой, ударил в свой черный бубен, и я лег на землю окончательно. В груди что-то лопнуло, разорвалось, растрескалось, разошлось по швам и развалилось. Боли не было, но было понимание того, что это конец, то ли мне конец, то ли стране, но в любом случае конец.

Критический удар.

– Степка! – отчаянный крик Марго. – Я люблю, люблю тебя!

Туман перед глазами: очки остались в снегу. Красное пятно Марго летит ко мне; еще один такой же удар в бубен – и черная тень Джимми закрывает ее от меня. Марго падает на землю, соскальзывает по льду и пропадает. Кажется, там была детская горка. Тело Марго укатилось вниз по горке: я слышу шуршание. В воздухе – ветер и электрические разряды.

– Жалко, что так кончилось, – говорит Джимми. – Ты мне очень помог. Слабый, жалкий, бесхарактерный. Прямо как пластилин. Я вылепил именно то, что мне надо было. Всю осень за тобой следовал, всю осень… Александр, я поеду на море. Поеду, помучаю Степашку… И собрал же ведь ты как-то жезл, за что тебе большое, конечно, спасибо.

– Сс… сука, – еле выговорил я.

– Слабак, – презрительно хмыкнул Джимми и плюнул на меня. Темное пятно двинулось к белой пульсирующей полосе молнии, и я закрыл глаза.

– Я сс-самый сильный шаман во… во всем мире, – пробормотал я из последних сил.

Теплая когтистая лапка Серафима вдавливается в мой пупок.


Инициация

Пульсация в животе. Теплое что-то, родное, близкое, мягкое в районе моего пупка. Я моргаю глазами, почти ничего не вижу. Только цветные пятна, свет, и тень, и звуки, запахи, и голова болит. Потираю затылок: шишка.

– Я ничего не вижу…

– Сейчас пройдет. Скоро пройдет, Степ. Голова на месте?

– На месте… Только зачем ты бил так сильно?

– А как же еще! Инициация – это всегда испытание. В древней Руси вон страшнее было: юношей опаивали ядом, заводили в избушку специальную для посвящений, там завязывали глаза и выбивали зубы. Кому как повезет, некоторые почти беззубыми оставались. А ты просто водки заговоренной выпил и доской по затылку получил один раз.

– Уууй! Ну и зачем так делать-то?

– А то как же, Степа! Сам сообрази: вот парень молодой, никто его всерьез не воспринимает. Пошел он в лес и убил здоровенного тигра, принес в племя. И все поверили: мужик! Мужчина! Сильный! Справился. Или так еще: взял да и ребенка из воды вытащил. Или вождя вражеского племени убил. Испытание прошел. Но тут ведь как: на всех тигров-людоедов, тонущих детей и вражеских вождей не напасешься, а мужиком каждый быть хочет. Вот и придумали посвящение, инициацию. Искусственное такое испытание. Понимаешь?

– И все равно больно…

Отец провел пальцами по затылку, пощупал.

– Ничего, заживет. Зато ты теперь настоящий шаман. Самый что ни на есть!

Я могу рассмотреть отца уже более отчетливо: вот лицо, вот куртка, вот в руке доска деревянная. Я щупаю живот; там копошится что-то мокрое и теплое, какой-то маленький скользкий комочек.

– Пап, чего это?

– Это тебе дано при инициации было.

– Что именно?

Отец поднялся, встал передо мной, и луч света, падавший из окна, высветил его почти полностью. Он развел руки и торжественно произнес:

– Степка, сынок! Ты будешь самый сильный в мире шаман!

– Вот это да! Серьезно?!

– Тут есть одно но, – отозвался отец. – Ты теперь в двух кусках.

– Что?!

– Тебя расщепило надвое при инициации. Боюсь, что ты сможешь действовать только вполсилы. У тебя аура как бы двойная теперь… Ты только не расстраивайся, все не так уж плохо. Просто надо будет беречь свой второй кусок.

– Что?! Какой еще второй кусок?!

Перейти на страницу:

Похожие книги

Аламут (ЛП)
Аламут (ЛП)

"При самом близоруком прочтении "Аламута", - пишет переводчик Майкл Биггинс в своем послесловии к этому изданию, - могут укрепиться некоторые стереотипные представления о Ближнем Востоке как об исключительном доме фанатиков и беспрекословных фундаменталистов... Но внимательные читатели должны уходить от "Аламута" совсем с другим ощущением".   Публикуя эту книгу, мы стремимся разрушить ненавистные стереотипы, а не укрепить их. Что мы отмечаем в "Аламуте", так это то, как автор показывает, что любой идеологией может манипулировать харизматичный лидер и превращать индивидуальные убеждения в фанатизм. Аламут можно рассматривать как аргумент против систем верований, которые лишают человека способности действовать и мыслить нравственно. Основные выводы из истории Хасана ибн Саббаха заключаются не в том, что ислам или религия по своей сути предрасполагают к терроризму, а в том, что любая идеология, будь то религиозная, националистическая или иная, может быть использована в драматических и опасных целях. Действительно, "Аламут" был написан в ответ на европейский политический климат 1938 года, когда на континенте набирали силу тоталитарные силы.   Мы надеемся, что мысли, убеждения и мотивы этих персонажей не воспринимаются как представление ислама или как доказательство того, что ислам потворствует насилию или террористам-самоубийцам. Доктрины, представленные в этой книге, включая высший девиз исмаилитов "Ничто не истинно, все дозволено", не соответствуют убеждениям большинства мусульман на протяжении веков, а скорее относительно небольшой секты.   Именно в таком духе мы предлагаем вам наше издание этой книги. Мы надеемся, что вы прочтете и оцените ее по достоинству.    

Владимир Бартол

Проза / Историческая проза
Север и Юг
Север и Юг

Выросшая в зажиточной семье Маргарет вела комфортную жизнь привилегированного класса. Но когда ее отец перевез семью на север, ей пришлось приспосабливаться к жизни в Милтоне — городе, переживающем промышленную революцию.Маргарет ненавидит новых «хозяев жизни», а владелец хлопковой фабрики Джон Торнтон становится для нее настоящим олицетворением зла. Маргарет дает понять этому «вульгарному выскочке», что ему лучше держаться от нее на расстоянии. Джона же неудержимо влечет к Маргарет, да и она со временем чувствует все возрастающую симпатию к нему…Роман официально в России никогда не переводился и не издавался. Этот перевод выполнен переводчиком Валентиной Григорьевой, редакторами Helmi Saari (Елена Первушина) и mieleом и представлен на сайте A'propos… (http://www.apropospage.ru/).

Софья Валерьевна Ролдугина , Элизабет Гаскелл

Драматургия / Проза / Классическая проза / Славянское фэнтези / Зарубежная драматургия
Антон Райзер
Антон Райзер

Карл Филипп Мориц (1756–1793) – один из ключевых авторов немецкого Просвещения, зачинатель психологии как точной науки. «Он словно младший брат мой,» – с любовью писал о нем Гёте, взгляды которого на природу творчества подверглись существенному влиянию со стороны его младшего современника. «Антон Райзер» (закончен в 1790 году) – первый психологический роман в европейской литературе, несомненно, принадлежит к ее золотому фонду. Вымышленный герой повествования по сути – лишь маска автора, с редкой проницательностью описавшего экзистенциальные муки собственного взросления и поиски своего места во враждебном и равнодушном мире.Изданием этой книги восполняется досадный пробел, существовавший в представлении русского читателя о классической немецкой литературе XVIII века.

Карл Филипп Мориц

Проза / Классическая проза / Классическая проза XVII-XVIII веков / Европейская старинная литература / Древние книги