Читаем Critical Strike полностью

– Не, ты что. Тотем он на эти темы смотрел часто, но, по-моему, очень мало чего во всем этом понимал или понимал все как-то по-своему. Он даже главных духов с трудом различал. Говорил: есть всего два духа, добрый и злой, но на самом деле это лица одного и того же духа, так что по большому счету он вообще один. Говорил, жизнь хороша своим разнообразием, и принимать надо все ее дары, и горести, и радости, потому что одно без другого невозможно. Говорил, все, что идет с небес, – нужно. И хорошее, и плохое.

– Радужный даль… – озадаченно пробормотал я.

– Что?

Я пожал плечами. Подъехали к Болдерае, стало чуть светлее. Дымило несколько труб – порт нервно курил ими в небо. Навстречу пронеслась здоровенная мрачная фура, мы переехали мост, и свет фар выхватил у обочины старика в традиционной латышской одежде. Александр порулил немного между складами, выехал на пустырь и остановил машину. Мы вышли и двинулись к морю.

– Ты телефон у нее не настрелял, кстати?

– Чей телефон?!

– Ну ее… Богини. Помнишь, она была тут со мной…

– Когда?!

– Когда я за деревом ходил, блин! Помнишь, ты еще говорил с ней возле машины.

– Степ, я когда приехал – ты тут один был.

– Дай керосин дринк.

Александр вытянул из сумки баночку и бросил мне.

– Вот там, под теми кустами ты валялся, здесь вот дерево новогоднее вырвал. Ты так глубоко в мир духов ушел, что почти ничего не понимал.

– А звонил тебе кто?

– Ты сам и звонил.

И ткнул в меня так при этих словах пальцем: “ты”. Я прямо почувствовал: “ты”.

Керосин дринк я выпил залпом.

Под ногами хрустел лед. Дорога была подмерзшая, скользкая, видно почти ничего не было. Я снял очки. Откуда-то издалека раздавался странный звук, похожий на смесь гула большого механизма и писк морзянки; так могли бы звучать звезды, если бы они не светили, а звенели.

– Где-то тут, в тростниках, умер Джимми, – как бы невзначай сказал Александр. – Сто метров, и вот оно, море.

Море действительно уже виднелось вдали. Черное, бесконечное, холодное… Тогда был ноябрь, было ветрено, Джимми, что же ты тут делал, Джимми?.. Молния ли? Эх, не молния, отнюдь не молния тебя убила. Радужный даль никогда никому не вредит…

– Александр!

– Тут я, тут! Давай к берегу топай.

По обе стороны от дороги росли высокие светлые тростники, кое-где лежал снег. Вскоре я вышел на замерзший берег. Мерещились какие-то белые тени, какие-то светлые пятна на воде – может, это был лед, а может, галлюцинации от недосыпания и керосин дринка. Я чувствовал, как постепенно отключался мозг, отключался снизу вверх. Первыми потухли и растворились в ночной тьме рефлексы, эмоции, инстинкты и животные чувства, за ними исчез куда-то и практический разум повседневности, выключился логический слой, и осталась только самая верхняя, самая тонкая кора, только разум шамана. Я чувствовал, как что-то под коркой мозга пульсирует, сливается с далеким гулом, светится серебристыми тонкими паутинками…

– Эй, – шепотом окликнул меня Александр. Он стоял в кустах, и я рассмотрел его не сразу. На какой-то миг даже показалось, что вокруг меня в темноте множество людей, но мираж тут же рассеялся. – Смотри вон туда. Видишь?

– Вижу.

Где-то вдалеке на берегу горел костерок.

– Думаешь, это знак?

– Несомненно.

Александр достал свой пистолет и снял его с предохранителя.

– Не надо.

– На всякий случай. Мало ли что.

Я закурил трубку, Александр – сигарету, и мы двинулись вдоль по берегу, к костру. Александр нервничал: выбросил недопитую баночку энергетика, курил наотмашь, правую руку держал в кармане, на пушке. Мне же почему-то сразу почувствовалось, что знак этот – хороший и бояться не стоит. Вскоре мы подошли к костру.

У костра сидел человек в длинном черном плаще. Лицо его скрывали пляшущие тени; в руках он держал книгу, рвал ее и бросал страницы в огонь. Костер неприятно пах горелой пластмассой. Рядом с человеком валялся черный бубен, перед костром стояли два вырезанных из толстых парафиновых свечек идола.

Безусловно, это был чрезвычайно серьезный шаман.


Он бросал в костер вещи. Они летели туда одна за другой: пустая сигаретная пачка, лазерный диск, старая тетрадка. Мы с Александром спросили разрешения и присели у костра рядом с ним. В костер полетела книга.

– Зачем же вы книгу сожгли? – вопросил я.

– Я прочел ее всю. Там не было истины.

Огонь, словно бы в подтверждение его словам, взялся за книгу, жадно облизал ее и принялся есть. Дым поднимался густой и черный.

– Я прочитал множество книг, но ни в одной из них не было истины, – сказал шаман и бросил в костер еще одну. Потом – старую зажигалку, детскую игрушку, пустую сигаретную пачку, пластмассовый стакан, журнал и снова книжку.

– Где же вы ищете истину теперь?

– Я больше не ищу истину. Я встал на путь разрушения.

Старая пепельница, наушники от плеера, три лазерных диска в коробочках. Еще одна книга. Внезапно костер громко жахнул возле Александра, и вождь отскочил в сторону. Видимо, зажигалка, брошенная шаманом в огонь, была не до конца пустая.

Перейти на страницу:

Похожие книги

Аламут (ЛП)
Аламут (ЛП)

"При самом близоруком прочтении "Аламута", - пишет переводчик Майкл Биггинс в своем послесловии к этому изданию, - могут укрепиться некоторые стереотипные представления о Ближнем Востоке как об исключительном доме фанатиков и беспрекословных фундаменталистов... Но внимательные читатели должны уходить от "Аламута" совсем с другим ощущением".   Публикуя эту книгу, мы стремимся разрушить ненавистные стереотипы, а не укрепить их. Что мы отмечаем в "Аламуте", так это то, как автор показывает, что любой идеологией может манипулировать харизматичный лидер и превращать индивидуальные убеждения в фанатизм. Аламут можно рассматривать как аргумент против систем верований, которые лишают человека способности действовать и мыслить нравственно. Основные выводы из истории Хасана ибн Саббаха заключаются не в том, что ислам или религия по своей сути предрасполагают к терроризму, а в том, что любая идеология, будь то религиозная, националистическая или иная, может быть использована в драматических и опасных целях. Действительно, "Аламут" был написан в ответ на европейский политический климат 1938 года, когда на континенте набирали силу тоталитарные силы.   Мы надеемся, что мысли, убеждения и мотивы этих персонажей не воспринимаются как представление ислама или как доказательство того, что ислам потворствует насилию или террористам-самоубийцам. Доктрины, представленные в этой книге, включая высший девиз исмаилитов "Ничто не истинно, все дозволено", не соответствуют убеждениям большинства мусульман на протяжении веков, а скорее относительно небольшой секты.   Именно в таком духе мы предлагаем вам наше издание этой книги. Мы надеемся, что вы прочтете и оцените ее по достоинству.    

Владимир Бартол

Проза / Историческая проза
Север и Юг
Север и Юг

Выросшая в зажиточной семье Маргарет вела комфортную жизнь привилегированного класса. Но когда ее отец перевез семью на север, ей пришлось приспосабливаться к жизни в Милтоне — городе, переживающем промышленную революцию.Маргарет ненавидит новых «хозяев жизни», а владелец хлопковой фабрики Джон Торнтон становится для нее настоящим олицетворением зла. Маргарет дает понять этому «вульгарному выскочке», что ему лучше держаться от нее на расстоянии. Джона же неудержимо влечет к Маргарет, да и она со временем чувствует все возрастающую симпатию к нему…Роман официально в России никогда не переводился и не издавался. Этот перевод выполнен переводчиком Валентиной Григорьевой, редакторами Helmi Saari (Елена Первушина) и mieleом и представлен на сайте A'propos… (http://www.apropospage.ru/).

Софья Валерьевна Ролдугина , Элизабет Гаскелл

Драматургия / Проза / Классическая проза / Славянское фэнтези / Зарубежная драматургия
Антон Райзер
Антон Райзер

Карл Филипп Мориц (1756–1793) – один из ключевых авторов немецкого Просвещения, зачинатель психологии как точной науки. «Он словно младший брат мой,» – с любовью писал о нем Гёте, взгляды которого на природу творчества подверглись существенному влиянию со стороны его младшего современника. «Антон Райзер» (закончен в 1790 году) – первый психологический роман в европейской литературе, несомненно, принадлежит к ее золотому фонду. Вымышленный герой повествования по сути – лишь маска автора, с редкой проницательностью описавшего экзистенциальные муки собственного взросления и поиски своего места во враждебном и равнодушном мире.Изданием этой книги восполняется досадный пробел, существовавший в представлении русского читателя о классической немецкой литературе XVIII века.

Карл Филипп Мориц

Проза / Классическая проза / Классическая проза XVII-XVIII веков / Европейская старинная литература / Древние книги