Мария Фёдоровна восседала в кресле в окружении трёх фрейлин, к которым присоединилась моя провожатая. На императрице было обычное чёрное платье, до конца жизни она будет носить траур по столь внезапно почившему супругу. Бальный вариант, конечно, был щедро украшен вышивкой и лентами, но всё же чёрными. Я оторвала августейшую особу от поедания красивейших воздушных пирожных в корзинке из песочного теста. Одно из них лежало расчленённое на тарелке, а Мария Фёдоровна поспешно промокнула губы при моём появлении.
Я, шурша всеми лентами на рукавах и подоле, сделала церемониальный книксен и выпрямилась перед императрицей. На подбородке у неё остался крем от пирожного.
— Нравится ли Вам праздник, мадемуазель? — Деланно поинтересовалась у меня эта женщина. Удивительно, она сидела, была гораздо ниже меня, но смотрела на меня всё равно так, будто я была на уровне её туфель.
— Очень мило. — Сдержанно ответила я, не совсем понимая, что именно от меня хочет императрица, не в состоянии оторвать взгляд от капельки крема на подбородке. Она недовольно поджала губы, подбородок с капелькой крема дёрнулся.
— С кем же Вы пришли, так ловко спрятавшись под маской? — Мария Фёдоровна чуть наклонила голову, подслеповато щурясь. Я молчала, конечно, не собираясь выдавать Голицына.
Почему-то мне на ум пришла одна байка, которую рассказывают о Софии Доротее Вюртембергской, которая после принятия православия стала Марией Фёдоровной. В ту злополучную ночь, когда заговор против её мужа, императора Павла, достиг своего логичного завершения — убийства, встал закономерный вопрос о престолонаследии. Придворные разбились на два лагеря: тех, кто желал, чтобы к власти пришла теперь уже вдовствующая императрица, и тех, кто возлагал надежды на Александра Павловича. На самом деле, выбор был достаточно очевидным, но молодой Александр, узнав, что отца на самом деле убили, расчувствовался и упал в обморок. Произошла короткая заминка, солдаты, собиравшиеся под стенами Михайловского замка, ждали присяги. Мария Фёдоровна ходила по тёмным коридорам в одном шлафроке и говорила по-немецки: «Я хочу царствовать».
Всю свою жизнь она не давала своим сыновьям, даже когда те становились хозяевами земли русской, спуска, и частенько старалась навязать собственное мнение.
— Не помню, чтобы среди Оболенских был хоть кто-нибудь столь же невоспитанный и наглый. — Продолжала императрица, не дождавшись от меня ответа. — Полагаете, Ваш отец гордился бы Вами?
Я дёрнулась, как от удара. Мария Фёдоровна, сама того не подозревая, попала ровно в цель. Увлёкшись своими приключениями, словно ребёнок, который впервые в жизни оказался в относительной свободе от родительского взора, я, к своему стыду, редко вспомнила про отца. Боялась думать о том, что ждёт меня по возвращении домой. Лишь пару лет назад мы с ним наладили отношения до таких, какие бы обычные люди называли «тёплыми». И мысль о том, что я, влезая на Олимп власти, исключительно ради собственного спасения, стану огромным разочарованием для него, ранила меня не хуже ножа.
— Я понимаю, что Вы, словно мотылёк, летящий на свет, хотите вкусить славы и благ, что дарует августейший двор. Сначала ловко забрались в дом к Толстому, теперь отчаянно пытаетесь понравиться Александру… — Продолжала императрица.
— Я не… — Попыталась возразить я. Вот уж мысль глупее некуда. Моя бы воля, я держалась бы от императора на расстоянии выстрела пушечного ядра.
— Молчите. — Оборвала меня Мария Фёдоровна. — Я вижу таких, как Вы насквозь. Скудоумные пигалицы, которые считают, что моему сыну нужны внебрачные дети…
Дверь позади меня со стуком распахнулась, полная желчи речь императрицы была прервана самым грубым образом. В будуар, стряхивая с плеча попытавшегося его остановить камердинера, вошёл граф, стягивая с себя маску.
— Пустите. — Кивнула императрица. На лице её возникла улыбка, под стать речи — ядовитая.
— Ваше Величество. — Граф прошёл вперёд, загораживая меня плечом от Марии Фёдоровны, поклонился.
— О, так это вы защитник сирых и убогих? — Я, внутренне усмехаясь, подумала, что странно слышать это от женщины, которая вошла в историю, как основательница целого ряда заведений по стране для сирых и убогих — больных, сирот, нищих. — Голицын, не ожидала, что Вы рискнёте взять во дворец любовницу.
— Ваше Величество, Вера Павловна честная девушка. И живёт в моём доме… — Это было ошибкой.
— О, она ещё и живёт у Вас? — Капелька крема дрогнула. — Не удивительно, что Авдотья…
— Прошу прощения, Ваше Величество. — Граф сильно повысил голос, не позволяя женщине договорить. — Нам уже пора идти.
— То, что Вы друг моего сына, Сергей Александрович, ещё не позволяет Вам себя так вести! — Взвилась Мария Фёдоровна, почти вставая со своего места.
— Прошу нас извинить. — Ещё раз поклонился Голицын, до боли схватил меня за руку и потащил прочь. Я даже не успела как положено попрощаться с императрицей.
— Сергей Александрович. — Попыталась воззвать я, пока граф, словно ледокол пёр сквозь толпу к выходу.