«… Неизвестный синьор, именующий себя «братом Альбано, монахом ордена св. Франциска, доверенным помощником кардинала Риарио, младшим сыном графа Аннунцо ди Винколли», обвиняется в убийстве через отравление синьора Пикколомини, Винцентино Флавия и синьора Палландини, Джованни; убийстве через удушение синьора Палландини, Урбино, убийстве через утопление синьора Пьеро по прозвищу «хромой жонглер». Все преступления были совершены им с целью последующего присвоения имущества указанных лиц, о чем свидетельствуют вещи, ранее принадлежавшие обозначенным покойникам, изъятые во временном жилище обвиняемого, занятом им самовольно.
Изъятые предметы поименованы в приложении один и опознаны свидетелями обвинения — гражданами Флоренции, синьорами Ди Медичи и Да Винчи — как находившиеся в суме для сбора милостыни, принадлежащей обвиняемому.
На дознании обвиняемый упорствовал и виновным себя не признал.
С целью установления личности обвиняемого было учинено дознание, в ходе которого были опрошены указанные обвиняемым в качестве его знакомых лица. Однако брат Ангелико, состоящий в монашеском ордене св. Доминика, не смог с уверенностью опознать в обвиняемом брата Альбано, поскольку виделся с братом Альбано последний раз в школьном классе, когда оба были нежными отроками. Настоятель монастыря св. Марии, отец Бартоломео отказался от опознания, ссылаясь на слабое зренение.
Дабы точно и беспристрастно установить личность обвиняемого, высокий суд пригласил в качестве свидетеля его преосвященство кардинала-прелата Риарио, Пьетро, хорошо знавшего брата Альбано».
— Приведите свидетеля к присяге, — дежурным голосом потребовал судья.
Молодой кардинал вскочил с кресла, бодро спустился вниз и вонзил в судью разящий взгляд, ответил:
— Меня нет нужды приводить к присяге! Я уже принес свою главную присягу — служить Господу, когда принимал монашеские обеты. Может ли присяга какому-либо земному суду понудить меня быть честнее? Никогда. Поэтому я с полной искренностью заявляю: представленные мне судом рекомендательные письма, изъятые у обвиняемого, написаны мной. Перстень с моей гербовой печатью также принадлежит мне и действительно был передан брату Альбано для исполнения обязанностей моего помощника. Но сам обвиняемый лично мне неизвестен.
— Прошу ваше преосвященство повторить еще раз громко и отчетливо.
— Человек, именующий себя «братом Альбано», мне неизвестен.
Обвиняемый резко вскочил со скамьи, кандалы его обреченно загремели, но стражники принудили его сесть на место.
— Каким же образом к этому человеку попали письма и перстень, принадлежащие вашему преосвященству?
— Доподлинно мне это неизвестно. Полагаю, они были похищены обвиняемым в числе прочего имущества. — Его Великолепие украдкой бросил взгляд на синьора Пикколомини, его бесцветные губы растянулись в самодовольную улыбку.
Дальнейшее разбирательство не заняло и четверти часа, судьи вздохнули с облегчением и, мало заботясь о формальностях, огласили обвинительный вердикт, приговорив грабителя и убийцу к казни через повешенье.
Человека, назвавшего себя братом Альбано, стражники потащили по коридорам Синьории к наспех сколоченной виселице. Он сильно изменился за эти несколько дней. Следы от вызванной соком молочая высыпи изгладились, уступив место кровоподтекам и синякам от побоев, холщевое рубище не могло скрыть следов пыток на его теле. Во многих местах оно пропиталось кровью, а его правая рука висела подобно плети. Лицо его заострилось, побледнело и приобрело некое особенное благородство. Оно стало подобно лицу мученика на забытой иконе. Леонардо выхватил тетрадку и принялся делать зарисовки, чтобы сохранить это удивительное выражение.
Оказавшись на галерее Синьории, он сделал отчаянное усилие, вырвался из рук стражников, бросился к парапету, склонился вниз и закричал:
— Жители Флоренции! Будьте вы прокляты! Покупаете себе хлеб за морем и солдат за горами? Возомнили, что деньги могут защитить вас от гнева Божия? Нет! Пусть на ваши головы обрушится моровая язва, черные чумные крысы заполонят ваши улицы, а погребальные костры заменят карнавалы. Каждый третий из вас умрет!
Горожане, собравшиеся поглазеть на казнь и пребывавшие в большом оживлении, разом притихли. Хотя в голубых небесах не было ни единого облачка, над площадью зашелестел ледяной ветер, какая-то девица пронзительно вскрикнула и лишилась чувств. Заплакал ребенок, вороны черным вихрем слетались к виселице — рукотворному дереву смерти. Стражники сперва внимали его словам, как завороженные, но нашли в себе силы вырваться из-под черных чар, оторвать обезумевшего убийцу от парапета и потащили по лестнице вниз, но он продолжал биться в их руках, словно припадочный, выкрикивать свои страшные проклятия: