— Я, презренный, помогал изменнику!.. Я был его соучастником, по причине собственной жадности и того ужаса, который он внушал мне!.. Вы видите, я заслуживаю смерти…
Сэр Рид печально взглянул на предателя.
— Герман, вы изменили своему благодетелю, вы помогли обокрасть наших детей. Вы поставили нас в безвыходное положение! Но я прощаю вас, Герман! Пусть наказанием будут вечные угрызения совести!
— Но вам еще не известно все! — продолжал самобичевание ганноверец. — Шаффер, душа шайки пиратов, уже давно обдумывал свой адский замысел. Вы помните его продолжительное отсутствие, когда мы были около Бельтоны? Он загнал свою лошадь, чтобы добраться до телеграфа и переговорить со своим сообщником о способах устроить вам западню. Я знал это и имел трусость, подлость скрывать…
Я припомнил тогда свои подозрения по этому случаю и почувствовал жгучее сожаление, что не разбил в ту минуту голову подлеца.
— Вы очень виноваты, Герман!
— Недавно, — продолжал несчастный, — когда вы послали его в Барров-Крик, он пригласил своего соучастника-пирата прибыть сюда. Но так как негодяй боялся возмущения своих товарищей, то не остановился и перед убийством…
Крик ужаса сорвался с наших губ.
— Да, господа, — вне себя хрипел ганноверец, — он подло задушил троих людей во время сна и если пощадил меня, то только потому, что нуждался во мне. Встреча с дикими — выдумка… Мы никого не встречали на дороге; а моя рана на лбу, — это я сам сделал для большего правдоподобия!..
— Но отчего «Вильям» имел такой мирный вид? Где его пушки? Мы не видали их, кроме одной. Наконец, что там в каюте за ученые? Пленники, что ли?
Герман резко засмеялся.
— Вы не знаете еще всех хитростей пиратов! Ученые?! Я не видал их, но уверен, что это те же мошенники! Пираты пленников не держат, а усыпить ваши подозрения — если только они были — лишнею хитростью не мешало!.. Сэр Рид, вы видите, что я подло предал вас… мне нет прощения.
— В последний раз, Герман, объявляю вам: мы не хотим быть ни вашими судьями, ни палачами. Суди вас Бог!
— Хорошо, когда так, — в исступлении воскликнул немец. — Ваше благородство удручает меня! Негодяю не жить между порядочными людьми!.. Я сам приговариваю себя!..
И быстрее молнии он всадил себе в живот нож по самую рукоятку.
— Несчастный! — печально произнес майор среди общего оцепенения…
Это было единственным надгробным словом предателю. Безмолвно мы топорами и ножами вырыли могилу и зарыли тело самоубийцы.
Наше положение вновь стало отчаянным. Без куска пищи мы остались в самой нездоровой местности. В этих низких, сырых краях, покрытых болотными растениями, царствует вечная малярия. Кроме того, море выбрасывает на берег массу органических остатков, которые при гниении отравляют убийственными испарениями воздух. Нечего и думать о том, чтобы ночевать здесь, так как вечером испарения усиливаются и появление лихорадки неизбежно. К счастию, мы вспомнили, что на расстоянии одного градуса от нас находится станция Норман-Моудс, принадлежащая другому телеграфу, который пересекает полуостров Йорк и выходит к Коралловому морю, у Кардвейля. Идти туда…
Проходят три убийственных дня… Усталые и голодные, останавливаемся мы отдохнуть на берегу. Скудный завтрак из ракушек составляет все наше пропитание. Однако никто не падает духом; даже молодые люди, из богачей вдруг ставшие нищими, по-видимому, не слишком горюют о потере наследства.
— Дети мои, — обратился к ним скваттер, — я рад видеть, что вы твердо переносите все удары судьбы. Вы потеряли наследство отца. Не горюйте! Идите ко мне, будьте моими настоящими детьми! Вы молоды, полны сил и энергии, — сделайтесь скваттерами. Дом у «Трех фонтанов» велик, разделите его со мною!
В то время как Ричард и мисс Мэри бросаются в объятия старца, Эдуард, устремив взгляд в морскую даль, казалось, ничего не слышит. Все его внимание приковано к зеленоватой поверхности воды, сливающейся с туманным горизонтом.
— Дядя, господа! — говорит тихо юный моряк, отрываясь наконец от своих наблюдений. — Не знаю, обманываюсь ли я, но мне кажется, что там, на горизонте виден легкий дымок. Неужели это облако? Но ведь небо совершенно чисто!..
Глава XXII
При этих словах Эдуарда все сердца учащенно забились. В одну минуту десятки глаз были жадно прикованы к сероватой поверхности воды, но, к сожалению, ничего не увидели. Однако каждый утешал себя надеждою, что это какой-нибудь корабль.
— Право! — вскричал Робертс, внимательно поглядев вдаль через свою зрительную трубу. — А ведь вы, Эдуард, ей-богу, правы. Посмотрите теперь сами!
Мичман взял трубу.