Мой материнский пофигизм порой пугал и меня саму, потому что я ни на чем не заостряла внимания, кроме любви. Не было ни на что остальное ни времени, ни сил, ни желания. Я любила моего мальчишку, и не видела возможностей и способов заставить его вести себя как-то иначе чем как ему самому приходило в голову себя вести. Воспитать. Начать с того, что мне, глупой куриной мамаше, казалось, что все, что он ни сделает – идеально. Я не видела в нем ни одного недостатка. Он прекрасно плевался кашей, великолепно игрался в дверцы шкафов (подумаешь, они после этого ломались. А надо было крепче делать), отлично дрался, когда кто-то брал его на руки и уносил с места выполнения важного задания. Я не нашла в нем ничего такого, чего мне бы хотелось в нем изменить. Что такого, что малыш питается не по часам, а тогда, когда голоден? Разве я позволила бы накормить себя против воли? И он не позволял, размахивая головушкой из стороны в сторону и выбрасывая миску под стол. Мы смирились и кормили его тогда, когда он подбегал как галчонок с открытым ротиком и лопал все, что мы могли ему предложить. И насчет сна тоже. Почему это он должен дрыхнуть именно тогда, когда вся семья пьет чай и смотрит интересное кино? Не будет он спать! И он сидел порой на коленях в нашем гостеприимном обществе, пока не отрубался прямо в полете. Я брала его на руки и клала в кроватку, тихо умирая от нежности, видя спящее безмятежное детское лицо. А когда Максимка начал говорить, меня вообще охватил дикий и неописуемый восторг.
– Мама дай, – сказал он, и протянут руку к зубной пасте. Я чистила зубы и от неожиданности чуть не подавилась пеной.
– Что? – вытаращилась я. Макс с досадой тряхнул головой и повторил.
– Мама дай. – И снова вперил свой пальчик в пасту. Я дала ее ему и стала смотреть. Он обсосал тюбик. На лице было выражение брезгливой покорности. Дескать, гадость, конечно, но что делать. Надо!
– Нравится? – спросила я.
– Не, – коротко бросил он и протянул мне тюбик обратно.
– Извини. Если хочешь, я куплю пасту повкуснее, – засуетилась я. Максим развернул корму и направился на выход, потом обернулся и добавил.
– Пасиба!
– Пожалуйста! – умилилась я. – Какой хороший вежливый мальчик.
– Когда твой вежливый мальчик писать в горшок начнет? – все придиралась ко мне мама. Я мучилась совестью, она у меня на тему горшка ныла как больной зуб. Я понятия не имела, что делать. Памперсы были основой комфорта, действительно уже было пора с этим что-то делать.
– Наверное, после двух лет, – неуверенно отвечала я матери. Но жизнь в очередной раз подтвердила, что ей виднее. И мой мальчик сам, добровольно отказался ходить в памперсах. Этот переворот произошел одновременно с обретением способности сказать спасибо. Собственно, я самого переворота так и не видела, потому что была на работе. И вообще, мой метод ни о чем не думать и полагаться на природу сработал еще раз, к вящему моему удовольствию. Для меня все выглядело так. Однажды вечером ко мне подошла моя непередаваемая няня.
– Ларис, послушай, – сделала стандартный кивок перед боем она. Я запаниковала и прикинула, куда можно сбежать. Бежать было некуда, позади Москва.
– Ну? – грубо, чтобы не провоцировать вежливостью, кивнула я.
– Прям не знаю, что и делать. Максим-то в памперсе ходить не хочет! Беда.
– Как это? – не поняла я. – Как ты узнала, что не хочет?
– А так, что он его стаскивает. Только оденешь, он убежит. Трах-бах, а он возвращается уже без него. Что делать? Может, скотчем обматывать? – предложила она.
– Ни в коем случае, – воскликнула я, представляя, как моя нянька обматывает сына скотчем и с облегчением идет дальше смотреть ток-шоу «Месим и жрем вместе». Или что-то навроде этого.
– А как? – не поняла она.
– В горшок, – пояснила я. – Раз мальчик не хочет ходить в памперсах, значит, придется приучать.
– Это ж сколько стирать, – ужаснулась она. Я прикинула, что если бы у нас не было стиральной машины-автомата, ее грусть и была бы оправдана, а так…
– Ничего. Электричество не кончится. Все не высосем, – отрезала я. Галя загрустила. Я так и видела ее мысли. Она обдумывала, не проще ли в таком случае уволиться. Я тоже этого боялась, но виду не подала. В конце концов, должна же она хоть что-то делать кроме уничтожения содержимого моего холодильника. Галя помолчала, повздыхала и смирилась. Дальше сбылась моя мечта. Максим как-то сам собой приучился ходит на горшок. Совершенно без моего участия. В его возрасте процесс занял всего неделю. Через неделю он вежливо подходил ко мне и говорил:
– Пи.
– Ван момент, – отвечала я и неслась исполнять приказ. Возможность вербально общаться с тем, кого ты меньше двух лет назад самолично произвела на свет потрясала меня. Я уже сейчас, при еще относительно небольшом словарном запасе ребенка умудрялась вести с ним долгие содержательные беседы. Что же будет дальше? А вдруг мы с ним станем настоящими друзьями?