Читаем Дядя Фёдор, пёс и кот полностью

– Вообще-то она была. Но у них её не было. Поэтому вещи и пропали.

– Ладно, – согласился дядя Фёдор. – Читай дальше.

Шарик стал читать, пропуская целые куски:

– Итак, он задержал вора,А у вора́ полно добра,Буквально целая машина:Диван, чемодан, пианиноИ в довершение списка —Большая собачная миска.

– Может, она всё-таки была собачья? – спросил дядя Фёдор.

– Она, конечно, была собачья, – согласился Шарик, недовольный тем, что его перебивают. – Но тогда нескладно получается. Слушайте. Дальше будет самое неожиданное:

– Тут в пальто, но без штановПрилетает Иванов.– Дружок, теперь я понял вдруг,Что ты мой настоящий друг.Вот тебе, Дружок, котлета.Вот тебе, Дружок, конфета.Вот тебе, Дружок,Пирожок.Он поцелул собаку в носИ на руках домой понёс.Но Дружок вдругВырвался из рук.– Вы, конечно, всех нежней,Но я в милиции нужней.Я здесь при помощи талантаДослужусь до лейтенанта. —Вот какой он молодец!Конец.

Слушатели молчали.

– Ну, что? – спросил Шарик.

– Я думаю так, – сказал дядя Фёдор. – Если слегка подработать, то может получиться что-то интересное.

– А сейчас разве неинтересное?

– Мне кажется – сыровато. Много вопросов возникает. Почему Иванов без штанов? Как это Дружок сумел догнать грузовик, особенно против ветра?

– Сыровато, – согласился Матроскин. – Пожалуй, даже мокровато. Подсушить надо.

– Тебя самого подсушить надо, – обиделся Шарик.

Поэты – люди ранимые, чуть что не так, обижаются на целую неделю.

Вот и Шарик на целых два дня скрылся от народа на печке. Пришлось его специальным пирогом с косточками выманивать:

– Вот, Шаричек, мы тебе пирог специальный приготовили. «Собачьи грёзы» называется. Там ни одного гриба нет, одни кости.

Глава двенадцатая

Мама приехала

Лето катилось к закату. Пора было подводить итоги.

У коровы Мурки в колхозном стаде телёнок родился. Но почтальон Печкин согласно договорённости его конфисковал. Это была тёлочка.

Печкин её тоже Нюшей назвал. Он сам ничего придумывать не умел. Он во всём дяде Фёдору подражал.

После этого корова Мурка в семью вернулась. Молока она стала давать в два раза больше без всякой музыки. Так что благосостояние кота Матроскина резко возросло.

Шарик свою поэму высушил, исправил все неправильности и разучил её наизусть. Он мог теперь её без бумажки читать.

Как только он встречал нового человека, он сразу становился в позу и читал:

– Один чел-век имел собаку,И очень он любил собаку.

Тут как раз папа с мамой приехали. Шарик их на пороге встретил. Родители спрашивают:

– Где дядя Фёдор?

– На речке.

– Где кот Матроскин?

– В сарае. Хотите, я вам поэму почитаю?

– Так сразу?

– А что? Вы же уже приехали.

Он встал в поэтическую позу, как Юрий Энтин, и стал радовать родителей:

– Один чел-век имел собаку,И очень он любил собаку…Он без собаки жить не мог.И к ней бежал он со всех ног.

– Шарик, Шарик, успокойся, – сказала мама. – Не волнуйся. Дай нам оглядеться. Мы твою поэму про чел-века обязательно дослушаем. А сейчас мы хотим сына увидеть.

И родители пошли на речку. Как только дядя Фёдор их увидел, он сразу закричал:

– Ура! Мама приехала!

Мальчики всегда кричат: «Ура, мама приехала!» Хотя папы всегда вместе с мамами приехивают. То есть приезжают.

Теперь уже начались настоящие, всехние каникулы! До самой осени!

КОНЕЦ

Перейти на страницу:

Все книги серии Простоквашино

Похожие книги

На пути
На пути

«Католичество остается осью западной истории… — писал Н. Бердяев. — Оно вынесло все испытания: и Возрождение, и Реформацию, и все еретические и сектантские движения, и все революции… Даже неверующие должны признать, что в этой исключительной силе католичества скрывается какая-то тайна, рационально необъяснимая». Приблизиться к этой тайне попытался французский писатель Ж. К. Гюисманс (1848–1907) во второй части своей знаменитой трилогии — романе «На пути» (1895). Книга, ставшая своеобразной эстетической апологией католицизма, относится к «религиозному» периоду в творчестве автора и является до известной степени произведением автобиографическим — впрочем, как и первая ее часть (роман «Без дна» — Энигма, 2006). В романе нашли отражение духовные искания писателя, разочаровавшегося в профанном оккультизме конца XIX в. и мучительно пытающегося обрести себя на стезе канонического католицизма. Однако и на этом, казалось бы, бесконечно далеком от прежнего, «сатанинского», пути воцерковления отчаявшийся герой убеждается, сколь глубока пропасть, разделяющая аскетическое, устремленное к небесам средневековое христианство и приспособившуюся к мирскому позитивизму и рационализму современную Римско-католическую Церковь с ее меркантильным, предавшим апостольские заветы клиром.Художественная ткань романа весьма сложна: тут и экскурсы в историю монашеских орденов с их уставами и сложными иерархическими отношениями, и многочисленные скрытые и явные цитаты из трудов Отцов Церкви и средневековых хронистов, и размышления о католической литургике и религиозном символизме, и скрупулезный анализ церковной музыки, живописи и архитектуры. Представленная в романе широкая панорама христианской мистики и различных, часто противоречивых религиозных течений потребовала обстоятельной вступительной статьи и детальных комментариев, при составлении которых редакция решила не ограничиваться сухими лапидарными сведениями о тех или иных исторических лицах, а отдать предпочтение миниатюрным, подчас почти художественным агиографическим статьям. В приложении представлены фрагменты из работ св. Хуана де ла Крус, подчеркивающими мистический акцент романа.«"На пути" — самая интересная книга Гюисманса… — отмечал Н. Бердяев. — Никто еще не проникал так в литургические красоты католичества, не истолковывал так готики. Одно это делает Гюисманса большим писателем».

Антон Павлович Чехов , Дмитрий Наркисович Мамин-Сибиряк , Жорис-Карл Гюисманс

Сказки народов мира / Проза / Классическая проза / Русская классическая проза