Айрис с самого начала заподозрила, что француз пошлет по их следу своих боевиков. Поэтому, усевшись с мужем на квадроцикл, она направилась к ближайшей песчаной осыпи и подняла настоящую пылевую бурю, скрывая свое бегство. Когда раздались выстрелы, Айрис въехала в заброшенную шахту, рассчитывая на то, что Рафаэль не станет долго задерживаться, разыскивая их с Элвином. Она понимала, что ему не терпится разыскать Пейнтера Кроу, дядю Кай. Но даже если бы француз оставил здесь кого-то из боевиков, Айрис смогла бы при необходимости запутать свои следы.
Кай чувствовала, что здесь ей есть чему поучиться у пожилой индианки.
— Извините, тетушка Айрис, — сказала она. — Я отчищу сковороду от копоти и, чтобы искупить свою вину, буду готовить ужин два дня подряд.
Айрис удовлетворенно кивнула и подмигнула, этим простым жестом выражая прощение и любовь.
Ворчание двигателей привлекло внимание женщин к входной двери.
— Похоже, мальчики вернулись из увеселительной поездки, — заметила Айрис.
Они вышли на крыльцо. Две покрытые коркой пыли фигуры слезли с квадроциклов, чьи корпуса были больше похожи на ископаемые окаменевшие останки, чем на стеклопластик.
Стащив с головы шлем, Джордан вытер лицо клетчатым платком. Когда его лучезарная улыбка упала на Кай и стала еще шире, девушка почувствовала, как у нее в груди затрепетало сердце.
Его спутник также снял шлем, открывая раскрасневшееся улыбающееся лицо.
— Я мог бы к этому привыкнуть, — сказал майор Эшли Райан.
После событий в Йеллоустоуне Эш и Джордан крепко подружились. Похоже, офицер Национальной гвардии проникся уважением к коренным жителям Америки.
Джордан с силой похлопал Райана по груди, выбивая пыль из его футболки. На ней была надпись «Я люблю индейцев» и красовался восьмицилиндровый двигатель в головном уборе из перьев.[41]
— И пошло, и оскорбительно, — заметил Джордан. — Нам обоим как-нибудь здорово за это влетит.
— Парень, твои слова только что сделали эту футболку моей любимой.
Гордо выпятив грудь, Райан поднялся на крыльцо.
— Да, кстати, — улыбнулся Джордан, обращаясь к Кай. — По-моему, я побил твое лучшее время в заезде по Ущелью мертвеца.
Айрис толкнула девушку локтем в бок.
— И ты это потерпишь?
«Черт побери, разумеется, нет!..»
Выхватив у Райана из рук шлем, Кай спрыгнула с крыльца, растрепав волосы.
— Это мы еще посмотрим!
«Из одного храма в другой…»
Профессор Генри Канош, индеец из северо-западной ветви шошонов, первым из индейцев-мормонов стоял на пороге «кодеш хакодашим», святая святых храма Мормона в Солт-Лейк-Сити.
Хэнк начал готовиться с самого рассвета, постясь и читая молитвы. И вот сейчас он стоял в прихожей, отделанной полированным камнем, перед дверью, о существовании которой было известно немногим. Выкованные из чистого серебра, разделенные пополам створки поднимались на пятнадцать футов вверх и имели в ширину восемь футов.
В своих руках Хэнк держал свой дар, ключ, открывший ему дорогу в святилище храма.
Двери перед ним раскрылись, и навстречу шагнул человек.
Преклонив колени, Хэнк опустил голову.
Тихие шаги приблизились, неспешные, спокойные.
Когда человек остановился перед ним, Хэнк поднял руки, протягивая свой дар. Золотую пластину забрали у него из рук, она выскользнула из его пальцев и исчезла.
Эту пластину Хэнк раздобыл в гостинице «Старый Служака». Пока все были поглощены пришедшим из НАСА сообщением о том, что обнаружено место, изображенное на сосуде-канопе, Генри незаметно подошел к чемодану француза. Он не осмелился забрать обе пластины — в этом случае Рафаэль наверняка обнаружил бы пропажу гораздо раньше. Поэтому, задвинув подальше алчность, Хэнк довольствовался тем, что вытащил только одну пластину и спрятал ее в кармане брюк.
Золотая пластина принадлежала церкви. Увидев воссозданный храм Соломона, Хэнк окончательно убедился в этом.
Шаги удалились, снова неспешные и спокойные.
Когда двери начали закрываться, Хэнк осмелился поднять взгляд.
Из святилища изливался ослепительный свет. Хэнк успел заглянуть внутрь. Большой белый каменный алтарь. Позади него сияло золото, с полок, уходящих в обе стороны до бесконечности.
Неужели это те самые таблички Джозефа Смита?
По коже Хэнка пробежали мурашки, все волоски встали дыбом. Но тут двери закрылись — и мир стал гораздо более сумрачным и обыденным местом.
Поднявшись с колен, Хэнк развернулся и направился прочь.
Унося с собой частицу того золотого сияния.
Пейнтер в одиночку шел по Эспланаде. Он испытывал потребность подышать свежим воздухом, но также ему не давала покоя нарастающая тревога.