– Видишь? – Она так внимательно изучала его реакцию, что ему пришлось тщательно следить за выражением лица.
Домик был действительно так плох, как она его описала. Издалека он выглядел как милая бревенчатая хижина, приютившаяся среди зарослей тополей. Трава высотой по колено доходила до самого фундамента. Неподалеку журчал маленький ручей. Изгородь и небольшая конюшня были старые, но содержались с любовью.
Но дом… сильно накренился и неровно врос в землю. Крышу нужно было как минимум подлатать, а возможно, и полностью заменить. Одна из ступенек крыльца провалилась внутрь, прогнила и разрушилась. На окнах не было сеток. Входная дверь была повреждена водой, и чтобы открыть ее, нужно было сильно ударить плечом.
Однако внутри было чисто и удивительно мило. Из мебели было простой темно-синий диван, два кресла, потрепанный, но любовно отполированный журнальный столик. На поцарапанном деревянном полу перед камином лежал ковер ручной работы, сделанный из полосок ткани, что придавало комнате домашний уют. В небольшой столовой стоял сосновый стол на четырех человек, сделанный вручную. Кухня была опрятной и светлой, приборы старые, но чистые, холодильник громко жужжал.
– Здесь мило, Лил.
Она тихо рассмеялась:
– Я уверена, это ничто по сравнению с твоей манхэттенской холостяцкой берлогой.
– Это место по крайней мере в два раза больше.
– Здесь семьсот квадратных футов, – отрезала она.
– Значит, в два с половиной раза больше, – пошутил он.
Она закатила глаза, но улыбнулась.
– А что со стенами? – спросил он, надеясь, что вопрос не прозвучит грубо.
То, что дом был построен человеком, ничего не смыслившим в строительстве, казалось совершенно очевидным.
Стены были усеяны круглыми плоскими шляпками гвоздей, бессистемно вбитыми через случайные промежутки, как будто только они и удерживали всю конструкцию вместе.
– Черт его знает! – сказала она с ноткой неприязни в голосе. – Я уже давно перестала пытаться понять его. Он построил этот дом для моей мамы, которая не хотела жить в старом трейлере в зимние месяцы. В итоге это оказалось пустой тратой времени, потому что в конце концов она все равно уехала.
– Ты ухаживала за ним здесь? После инсульта?
– Да. Здесь не так много места, но мы были вдвоем, и еще приходила сиделка, когда мне нужно было работать. Он проводил много времени в своем кресле у окна, глядя на горы.
Ему было неприятно представлять себе Лили, которая в одиночку ухаживает за Дюком, но еще больше ему претила мысль о том, что она живет в этой развалюхе одна.
Лили оставила его осматриваться, а сама тут же принялась за дело. В одной из двух крошечных спален Лили, судя по звукам, доставала вещи из шкафа, открывала и закрывала ящики, стучала по стенам, чтобы почувствовать, где может находиться тайник. Она топала по полу, проверяя каждую поверхность, каждую стену, каждую половицу, чтобы увидеть, не шатается ли она. Он присоединился к ее поискам и стал поднимать ковры и искать двойные задние стенки в кухонных шкафах.
– Как ты думаешь, где Дюк мог что-то спрятать? – спросил Лео.
Она перестала простукивать каждый кирпич в камине и посмотрела на него:
– О, черт, ты считаешь, мне стоит об этом подумать?
Он проигнорировал ее тон. Так Лили оборонялась: она пыталась не поддаваться ложной надежде.
– Я
Она села на диван, зажав ладони между коленями:
– Я не знаю.
– Давай просто поразмышляем над этим, – сказал он. – Посмотри вокруг. Подумай об этом пространстве, есть ли здесь какие-нибудь значимые места.
– Лео, здесь особенно не о чем размышлять.
– Это все упрощает и усложняет одновременно. Дюку пришлось бы проявить особую изобретательность, чтобы спрятать здесь что-то.
Она села, заново оглядываясь вокруг. Как обычно, ее пальцы постукивали по бедру. Он уже столько раз слышал этот ритм, что сам стал постукивать вместе с ней. Они сидели вместе:
– Лили.
Она сделала паузу:
– Что?
– Что это такое? – спросил он, указывая на ее руку. – Что это за ритм, который ты всегда отстукиваешь? Это песня?
Она опустила глаза, как будто не понимая, о чем речь.