Разговаривали. Как, чего, кто муж, рад, наверное, но самому нельзя сюда, не пускают в родильное – инфекция! Только передачки частые. А носил Гирш. Ивану сказал, работай себе, не думай ни про что, не отвлекайся, туда к ней не пускают всё равно, а фрукты-витамины сам доставлю, через няню передам.
И каждый день почти или через день, после работы – к ней, к дочке. Няню вызовет, Франю эту, и сунет для Дюки, да записку приложит, что всё, мол, дома нормально, а твой работает и ждёт. И другую, уже от самого, но не каждодневную. Муж писал:
«Дюкася ты там балей только ни сильно, у миня нормально дома и жду тибя домой тоже. Делаю сийчас аплётку под круглый футляр для лошки с бирюзой на первый зуб. С вирёвки с витой как хотели. Тот заказ помниш? Целую тибя Ваня»
Франя передачку брала, улыбчивая, негромкая, чистенькая, и уносила наверх. К Лунио на тумбочку клала, сама же – к окну, смотреть, как Гирш по тропинке к выходу идёт из родильных ворот. Очень приятный папа, Лунио этот, молодой ещё, лет ему, конечно, хорошо после сорока, но точно, что до полста. И не так чтоб седой весь.
Днями к Маше заходила, так поинтересовалась заодно:
– А что, Машенька, мама-то ваша тоже росточка невысокого, как вы?
Та чуть смутилась вроде, но не обиделась. Просто сказала:
– Мама моя роста среднего была. Наверное, как вы, Франя, примерно так.
– Просто, смотрю, папа ваш всё ходит, а мама не была пока. – Это Франя забросила уже следующую тему. – Вот и спросила, какая она.
Сама фраза сложилась у неё не очень ловко. Она это почувствовала и немного покраснела.
– Мамы нет, Франечка, – безо всякой эмоции на маленьком лице ответила Лунио. – Мамы не стало, когда мне было девять.
Няня понятливо и с сочувствием покачала головой:
– Бывает, Машенька... – И уточнила на всякий случай. – Так папа ваш, выходит, вдовец? Так и не женился больше?
@bt-min = Дюка подумала, что не стоит больше углубляться в этот вопрос, и, решив, что лучше подвести черту, односложно ответила лишь на первую его часть, заодно прикрыв глаза:
@bt-min = – Выходит...
@bt-min = В тот раз Франя хотела попутно спросить ещё про мужа Машутиного, про отца деток, что та донашивала. Но не решилась. Подумала: наверное, тоже карлик у неё муж и оттого приходить к роддому стесняется, чтобы не удивлялись и не смеялись над ними, Лунио этими. Тестя посылает, нормального. И очень даже собой приятного мужчину, видного. Но вспомнила потом, что не бывает так, чтобы маленькие с маленькими вместе рожали, не получается по природе такого у них зачатия. Естество этому сопротивляется, само устройство человеческое, чтобы не выпускать уродство наружу. Подумала и перекрестилась от такой нехорошей мысли. Но тогда кто же муж? Чего он тут не появился ни разу? И догадалась – незаконное дитя носит Лунио, от случайной, наверное, близости. И дальше выяснять не решилась, отвела интерес свой в сторону. Так же как не подумала про бабушку, тестеву жену, чего, мол, и та не ходит, а он только. Ну это их дела, семейные.
@bt-min = А Дюка и вправду устала. Утомилась маленьким своим телом, хотя процесс созревания близнецов шёл – тьфу-тьфу, как считали те прихожане с кафедры. Её начинали вдруг одолевать сомнения, что подумает Иван, когда выяснится неприглядная картина получившегося отцовства? Или ничего не подумает, а придёт просто, нагнётся, поцелует в голову и примет на руки обоих спелёнатых карапузов? И скажет: «Настоящие русские богатыри! Вон они какие у нас с тобой получились, Дюка, гляди – чисто гандрабурчики обои!»
Ближе к концу девятого месяца, примерно за неделю до ожидаемого срока, Гирш сел и задумался. Основательно. Нужно было определяться: или – или. Об Иване не думал, было, если честно, наплевать. Любое развитие ситуации рассматривал, исходя лишь из дочкиной выгоды, её здоровья и материнского покоя. И понял вдруг, что может контроль свой родительский упустить. Если, например, детина этот, узнав про двойню уже по свершившемуся факту, выкинет непредсказуемый фортель, взбрыкнёт и от отцовства откажется, как обещал, то что же в остатке тогда у Машки? Слёзы? Пропажа молока для малюток? Депрессия и уход в себя? Спать одной на кроватном аэродроме и реветь там мальком брошенной белуги?
Этого Григорий Наумович допустить не мог никак. Пришла пора нормально прояснить ситуацию, по крайней мере для себя. Пока только прояснить. И он пошёл к Ивану.
Тот, набычившись, корпел над упаковкой. На этот раз от него требовалась нестандартная придумка, большеразмерная, под шейное латунное бижутерийное ожерелье, которое Дюка так и не успела закончить перед тем, как лечь на сохранение. Как ни крути, получалось по типу конверта, с небольшой торцевой толщиной, собранного из кусков бритой некрашеной дублёнки. Красиво. Нет, очень красиво.
– Поговорить бы нам, Иван, – начал Гирш с ходу, чтобы не сбить настрой. – Время, думаю, пришло. Пора.
Иван обернулся наполовину хода головы и неопределённо кивнул в удобном для неё направлении:
– Угу, чего там?