Я приказал Штейнсу остаться с ним и, если возможно, сбить, в то время как сам пытался справиться со своим оружием и наблюдал за окружающим воздушным пространством. Штейнс так наседал на русского, что тот едва ли был способен хоть немного продвинуться на восток, хотя он неоднократно пытался развернуть свою машину, максимально долго летя прямо и горизонтально, и отворачивая на запад, лишь когда Штейнс собирался открыть огонь. Тем временем мне удалось заставить заработать оба пулемета. Я снизился позади русского, едва он снова собрался полететь на восток, и добился нескольких попаданий. Даже при том, что за ним теперь тянулся дым, русский дал мне бой, более опасный и интересный из всех, в которых я принимал участие. Все произошло на высоте приблизительно 300 метров.
Русский не собирался снижаться, вероятно понимая, что я обыграю его на малой высоте. Он, должно быть, внимательно следил за мной, потому что каждый раз ждал, пока я не начну стрелять, а затем резко отворачивал и пытался заставить меня проскочить вперед, скользя на крыло и уменьшая обороты. Это продолжалось около, десяти минут, но у нас было время. Глубоко в тылу своей территории, имея относительно большой запас топлива, я не собирался рисковать и уверенно держался сзади, позволяя ему делать все, что он хотел. Время от времени, когда он был в особенно благоприятном положении, я нажимал на спуск и добивался попаданий.
Штейнс держался выше нас, внимательно осматриваясь по сторонам и постоянно докладывая мне. Он был безупречным ведомым. Я выполнил резкий разворот и, дав достаточное упреждение, снова попал в русского. На сей раз я повредил его. Он покорно пошел вниз, оставляя сзади шлейф черного дыма, и казалось, что собирается сесть «на живот». Я снижался немного позади, когда увидел, что он уменьшил обороты и приготовился к посадке. Но будучи уже над самой землей, он дал полные обороты и попытался дотянуть до своих позиций. Однако этот товарищ был смелым! Но это было не то, на что я рассчитывал. Я спикировал и собирался добить его, когда он направил самолет вниз. Тот коснулся земли и скользнул по высокому стогу сена, который удивительным образом остался при этом на том же самом месте.
Русская машина пронеслась сквозь второй стог сена, остановилась через несколько метров и немедленно вспыхнула. Если, в конце концов, этот бедняга все еще был жив, то он мог сгореть. Мы кружились над этим местом в течение нескольких минут, но фонарь кабины так и не открылся.
После 159-й оставалось немного до моей очередной «круглой» победы; я, стреляный воробей, снова начал предчувствовать недоброе. Штейнс и я взлетели из Будаэрша. Мы стали хорошими товарищами, знавшими, что ожидать друг от друга, и действовавшими слаженно. Тем временем Штейнс одержал несколько побед и был рад летать со мною. Я уже решил, что не буду летать 13-го, но сегодня было только 12-е. Будущие события показали, что неудача не будет ждать, чтобы проявить себя в определенный день.
Мы догнали Ил-2, когда они возвращались домой, находясь достаточно далеко в своем воздушном пространстве. Я сразу же сбил один из них. В то время как Штейнс «работал» над еще одним, я наблюдал за своим сбитым Ил-2, делая то, чего не должен был делать. Один из русских, должно быть, отделился от остальных, и прежде, чем я понял, что случилось, мой левый радиатор был разбит. Естественно, я сразу же начал кричать: «Штейнс, быстро назад, этот парень вынудил меня возвращаться, мой левый радиатор разбит. Я могу лететь еще лишь несколько минут, пока вся моя охлаждающая жидкость не вытечет!»
Русский сидел позади меня, словно пиявка, и не позволял мне преодолеть ни метра в направлении наших позиций. Я был вынужден отворачивать и отворачивать, как мой противник несколько дней назад. Он также получал много попаданий, но они не были столь опасными, как те, что сейчас получил я. Без преданного Штейнса я, вероятно, был бы покойником. За свое спасение я должен благодарить только его.
Русский преследовал меня уже в ходе пяти виражей и добился еще больших попаданий, поскольку я начал терять скорость. Наконец, позади него появился Штейнс. Я вытер пот со лба и отвернул в сторону. Штейнс стрелял, но русский не дрогнул. Он получал попадания, но сам как ни в чем не бывало продолжал хладнокровно стрелять в меня. Внезапно он взорвался.
Но опасность еще не миновала. Я был в покалеченной машине на высоте 800 метров и все еще над вражеской территорией, о чем свидетельствовали разрывы зенитных снарядов противника. Снижение означало посадку «на живот» на вражеской территории. Так что мне не оставалось сделать ничего иного, как попытаться уйти в облако, которое, к счастью, висело лишь в 200 метрах выше меня. Испуганный и дрожащий, я сделал это. Затем я выключил зажигание, поскольку температура масла уже давно превысила допустимый максимум, и начал планировать. Я проплыл сквозь облака на скорости около 270 км/ч с закрылками, выпущенными на 15 градусов, а потом оказался ниже их.