— Около, я бы сказала, 1925 года, не позже тридцатых, я сужу по фрамугам и по обоям. По-моему, это оригинальные обои, от первых еще хозяев. Помню, у моей бабушки были такие, так что это двадцатые годы.
Во второй спальне стоял комод. Дена выдвинула ящик и учуяла запах старомодной рассыпной пудры. Потолки были около двенадцати футов высотой. Живя в квартирах и гостиничных номерах, Дена и не представляла, какие бывают высокие потолки. Даже странно — столько простора над головой. Полы шикарные, дубовые. Коврики все убрали, но остались следы там, где они лежали. В некоторых спальнях Дена заметила темные потеки на обоях, но в остальном дом был в отличном состоянии. Во всех ванных комнатах гигантские ванны с кривыми когтистыми лапами вместо ножек и большие раковины.
В столовой висела бронзовая люстра с четырьмя плафонами из матового стекла с изображением пасторальных сценок, а в гостиной — круглый светильник из розового стекла, который очень понравился Дене.
Едва войдя в кухню, Дена сказала:
— Чувствуете? Здесь кто-то пек пирог.
Беверли потянула носом:
— Нет, ничего не чувствую.
Кухня была огромной, одинокий круглый плафон висел над светлым деревянным столом. Большая эмалированная раковина, непомерных размеров холодильник и шикарная белая плита 1920-х годов, фирмы «О'Киф & Меррит».
— Вы только поглядите на эту красавицу, — сказала Беверли и включила конфорку. Пламя бодро взлетело. — Еще и работает!
Дена заглянула в буфет и обнаружила старинную поваренную книгу «О'Киф & Меррит», в целости и сохранности. Из кухни они вышли на огромную, затянутую москитной сеткой террасу. Сразу за участком раскинулся луг.
— Взгляните только, старинная качалка для влюбленных! — воскликнула Беверли. — Обожаю такие. А вы?
— О да, — сказала Дена, впервые в жизни видевшая такую качалку.
— Говорят, у них на заднем дворе стояла большая радиомачта, ее было видно за несколько миль.
— Правда?
Дена вернулась к парадному входу и села на качели у окна в ожидании, пока Беверли закроет дом. Когда Беверли подошла, Дена сказала:
— Я его беру.
— Ой. Когда?
— Сегодня, если возможно.
— Ой, — пискнула Беверли.
Позже, подписав договор, Дена вернулась и снова принялась ходить по комнатам, не веря, что теперь целый пустой дом в ее распоряжении. Она не могла припомнить, чтобы когда-нибудь жила в отдельном доме. Она открыла дверцы шкафчиков в кухне и нашла несколько белых чашек с блюдцами и три тарелки с надписью ТРАМВАЙНЫЙ ОБЕД по кромке. На стенах висело несколько картинок, из синей стеклянной вазочки в форме скрипки за стеклом буфета торчали высохшие цветы. На стене веранды с задней стороны дома она нашла календарь 1954 года, с фотографией малыша с велосипедной камерой в одной руке и свечой в другой. В гостиной висела картинка: нарядный коттедж, забор из штакетника увивают цветы, а в комнате, выходящей окнами на веранду с лицевой стороны дома, — кем-то вставленная в рамку вырезка из журнала с актрисой Данной Эндрюс. В прихожей висела фотография: одинокий утес, у самого края — понурый индеец на пони, и подпись: КОНЕЦ ЗЛОКЛЮЧЕНИЯМ.
На чердаке обнаружились собачья лежанка, коробки с рождественскими декорациями и несколько наград за прыжки в воду с надписями: ПЕРВОЕ МЕСТО, ПРЫЖКИ С ВОДОПАДА, 1947, 1948, 1949. Кроме перечисленного, следов пребывания людей было немного, только запахи, странным образом пропитавшие стены и полы. Дена сидела на оставленном хозяевами кресле в гостиной и смотрела на пол, на полосы солнечного света, пробившегося сквозь старинные жалюзи. Сидела, пока не стемнело, потом включила торшер. Так не хотелось уходить. Сам воздух, аромат этого дома успокаивал. Запах был знакомый, ощущения знакомые, как будто она здесь уже бывала. В воздухе этого дома витало еле уловимое воспоминание о ее давней мечте.