— Хорошо. Можешь радоваться этому. Но не спрашивай других людей об их сыновьях.
И — как часто бывает, когда люди одной крови думают об одном и том же,— на мгновение мать и сын стали удивительно похожи: в нем появилось что-то старушечье, а в ней что-то мужское.
— Если тех, кого мы знаем, нет, то их места не всегда остаются пустыми,— сказал он.
Она задумалась. Потом грузно откинулась и посмотрела на него:
— В прошлые времена все дети были нашими детьми. Все сыновья — нашими сыновьями. Люди тут старомодные.— Последнее слово, жестко сказанное по-английски, вылетело из их родного языка, точно камешек, и упало там, куда было нацелено,— у его ног.
■
Была весна. Листья мопане, высыхая и опадая, пятнали песок кровью и ржавчиной — наверное, с патрульных самолетов земля выглядела как поле боя. В августе до дождей остается еще два месяца. Ничто не растет, только плодятся мухи. Каждый день тонет в жаре, и ночь без единого дуновения ветерка хранит ее до следующего утра. В эти ночи голос радио в доме
вождя звучал так ясно, что разносился по всей деревне. В зарослях солдаты хватали и убивали многих («разыскивали и уничтожали»— так теперь говорили белые), и много солдат попадало в засаду или взлетало на воздух в грузовиках, и их хоронили с воинскими почестями. Продолжаться так должно было до октября: люди в зарослях знали, что это их последняя возможность сразиться до того, как начнутся дожди и грязь скует им ноги.
В такие жаркие ночи никто все равно не может спать, пивопитие затягивается допоздна. Люди пьют больше, и женщины, зная это, варят больше пива. Костер горит, но никто не сидит возле него.