Ворон мягко спрыгнул на песок. Он был безоружен, его щит и броня остались на драккаре. Но об этом он даже не подумал. На берегу, чуть дальше полосы прибоя, снова стояли две женщины, как он видел теперь, — светловолосая и темная. Темноволосая стояла к нему спиной, словно глядя на бойню, которую учинили тут дети Канута. До них было шагов пятьдесят, и Ворон сразу побежал. Он не поверил бы своим глазам, но навстречу ему, стоя на земле данов, задорно и весело улыбалась и подмигивала юная Эйла, которая выглядела теперь чуть постарше той, что пришла тогда к нему, ночью. На сей раз колдунья была одета.
Это, конечно, было удивительно само по себе, но горло Ворона перехватило не от вида совершенно неуместной здесь юной Эйлы; в конце концов, она была колдуньей, и от нее можно было ждать, чего угодно. Как и в прошлый раз, Ворон не взялся бы объяснить, что заставило его хватать воздух ртом. Но предчувствие, которое так и не отпускало его, теперь просто завывало в его душе, только он и сейчас не мог понять, предчувствием чего оно было.
Когда до женщин оставалось несколько шагов, Эйла перестала улыбаться и в отгораживающем жесте вскинула руки:
— Стой, где стоишь, Рагнар Ворон! — в ее голосе не было и следа от той улыбки, что мигом раньше была на ее лице. — Стой!
Ворон встал. Ноги его дрожали в коленках, словно он проделал долгий и трудный путь. В пятьдесят шагов. Он уже не видел юную Эйлу. Он уже ничего не видел, кроме силуэта темноволосой женщины. Он не понимал. Он не верил. Этого не могло быть. Это сгорело много лет назад… Слишком много, чтобы быть правдой.
…Сгорело вместе с домом Харальда Молчаливого. Ворон упрямо тряхнул головой и шагнул вперед. Эйла, которая совсем недавно сурово остановила его, сейчас отступила, понимая, что Ворон просто может убить ее и не заметить этого. А может, она, как и всегда, имела в голове свои какие-то думки. Но, тем не менее, она отступила.
— Гильдис! — негромко, с огромной силой и требовательностью в голосе произнес Рагнар Ворон. Он словно вызывал что-то из небытия, заклинал ушедшее вернуться, отказываясь принять поражение. Словно делал самую большую ставку в жизни. Лишь одного не прозвучало в его голосе — страха. Рагнар Ворон, последний настоящий хевдинг Норвегии, охотник на короля, не умел бояться. Руки Ворона сжались в кулаки, хрустнули костяшки. Этот звук громом прозвучал на берегу, где даже волны прекратили свою тысячелетнюю песню. И женщина обернулась.
Это была она. Первая и последняя любовь Рагнара Ворона, дочь викинга Харальда Молчаливого, убитого данами. Повзрослевшая, но ничуть не постаревшая Гильдис.
Ворон сделал последний шаг, схватил Гильдис в объятия и прижал ее к себе. И предчувствие смолкло у него в душе, заглушенное бешеными, громовыми ударами сердца. Как тогда. Двадцать лет назад.
Сыновья Канута смотрели на все происходящее в недоумении. Что нашло на Ворона? Кто эти женщины? Но берсерки понимали, что спускаться на берег и уточнять, что происходит, не стоит.
Ворон оторвался на миг от Гильдис и спросил юную Эйлу:
— Твоя работа?
— Ну, скорее, работа Харальда Молчаливого и его жены. Или ты о чем? — Эйла удивленно распахнула бесстыжие синие глаза. На ее шее висела золотая монета, которую Гальфдан Черный подарил в Норвегии древней старухе.
— Ладно, — решила юная Эйла. — Вы тут и без меня разберетесь. А я пойду, поздороваюсь со старыми друзьями. Сыновья Канута появляются на земле не каждый год!
— Я думал, что они убили тебя тогда. Я убивал каждого дана, который попадался мне на пути. Я заставил себя поверить, что ты умерла. И в моем доме никогда не было женщины. Что случилось тогда с тобой? — спросил Ворон, напрочь забыв обо всех колдуньях на свете.
— Даны убили всех, кроме меня. Меня они забрали с собой. Но по дороге нас трепали шторма, и им было не до меня. Меня просто бросили на палубу и забыли про меня до самой Дании, — Гильдис помолчала и продолжила: — Все эти годы я знала, что ты придешь за мной. Я верила в это.
— Мне все равно, что они сделали с тобой, чьей женщиной ты была, или женой, есть ли у тебя дети, — спокойно сказал Ворон. — Потому, что я люблю тебя.