Около причалов Роне остановился в задумчивости. Баржи, бриги — не то. На разгон махины нужно слишком много энергии, а с этим нынче проблемы. Надо что-то скромнее, желательно с командой, нужно же будет кому-то тащить пойманную дичь.
Взгляд остановился на маленькой шхуне со спущенными парусами. С «Семерочки», в отличие от других судов, ничего не выгружали, а матросы мирно драили палубу. Роне чуть было не направил Нинью к ней, но уж слишком потрепано и неказисто она выглядела. Еще развалится на полпути.
Зато шлюп у дальнего пирса, с которого выгружали бочонки и тюки, показался вполне крепким и быстрым. Сопровождаемый руганью и грохотом, Роне добрался до нужного причала, пропустил груженую телегу и перегородил дорогу оборванцу, несущему на плечах бочонок. Пахло от него отличным кардалонским, а печать стояла, как на дешевой сангрии. Контрабандисты — то, что надо.
— Эй, мне нужен шкипер этой посудины!
В ответ матрос разразился бранью, его поддержали еще двое с тюками. Чистая, незамутненная злость была так приятна на вкус, что Роне позволил оборванцам высказаться. Но едва первый из них попытался отпихнуть Нинью с дороги, Роне выхватил шпагу и хлестнул нахала плашмя, добавив легкий ментальный удар. Контрабандист заорал от боли и страха, выронил бочонок в реку и попятился.
— Я сказал, мне нужен шкипер, — тихо повторил Роне и улыбнулся.
Сладкий и терпкий страх, сдобренный недоумением, злостью и болью — неплохой завтрак. Пожалуй, стоит их всех взять с собой. Невеж надо учить.
— Чего надо, служивый? — послышалось со шлюпа.
Роне смерил взглядом рыжего коренастого детину в круглой моряцкой шапке и улыбнулся еще шире.
— Нанимаю твою посудину на сегодня.
— Мы не нанимаемся, служивый, — покачал головой детина и прикрикнул на матросов: — Что встали? Бочонок лови, тюлень, из жалованья вычту!
Матросы дернулись, но Роне остановил их одним движением руки.
— Груз на берег, паруса поднять, — распорядился он. — Через пять минут отходим.
Детина-шкипер, верно расценивший оцепенение матросов и фиолетовый огонь менталистики в глазах «стражника», выругался под нос и потребовал, просить как подобает он явно не умел:
— Оплатите груз, благородный шер. Сопрут же, как отвернешься, якорь им в зад.
— Пятьдесят золотых за все. — Роне подкинул на ладони кошель.
— Да у нас одного вина на все сто! — возмутился шкипер, но под насмешливым взглядом темного шера опустил глаза, кивнул и пробормотал что-то о согласии.
Матросы тем временем споро разгружали шлюп и складывали груз на причал. Неподалеку уже собирались портовые бездельники: таким не надо дара, чтобы унюхать, где плохо лежит. К концу выгрузки, на счастье шкипера, появились два местных стражника, один высоченный и худой, второй — обычный.
— Грот, твою налево! — радостно заорал шкипер. — Прими груз, с меня причитается!
Высокий стражник, пнув ближний тюк, высказался насчет обнаглевших речных крыс, которым следует выдрать рыжую бороду за неуважение к мундиру и какое-то там прошлогоднее пиво с тиной. Второй что-то начал говорить в поддержку, но Роне надоело слушать.
— Эй ты, — окликнул он высокого стражника.
Едва тот обернулся, Роне спрыгнул на причал и велел:
— Забудь, что ты меня видел. И пригляди за грузом.
Стражник растерянно кивнул и открыл рот, чтобы привычно нахамить, но ругань застряла у него в горле. Действительно, тут же нет никого — не ругаться же на пустое место.
Похлопав Нинью по крупу и разрешив ей уйти попастись в тенях, Роне взбежал на борт шлюпа и отпихнул рыжего от штурвала. Матросы уже торопливо отдавали швартовы и поднимали парус.
— Грот, слышь, головой отвечаешь за мой груз! — напоследок крикнул шкипер.
Роне против воли усмехнулся: вот сообразительный наглец, и не боится! Взять, что ли, в слуги — сколько ж можно жить среди мертвецов.
Подумал и тут же выкинул из головы. Пока у него другая задача.
В погоне за торговой посудиной не было ничего увлекательного. Обычная работа: наложить на шлюп полог невидимости, разогнать до сорока с лишним узлов и удерживать подальше от берегов, мелей и кишащих в Вали-Эр торговых и рыбацких посудин. Рутина. Которая давалась Роне неожиданно легко — словно воздушная стихия вдруг стала не едва проявленной третьей, а полноценной, равной его первородному огню. Как у Дюбрайна.
Роне почти ощутил его рядом. Почти услышал его запах. И пообещал себе непременно выбраться вместе с ним на море. Дайм наверняка любит море, не зря же он сам на него похож.
Правда, мысли о светлом шере не помешали Роне слегка нарушить закон. Совсем слегка. Чтобы не тратить собственный запас, он приспособил матросов под источник энергии: наложил на каждого простейший аркан гнева и медитировал под брань и звуки потасовок. Следить, чтобы матросы не покалечились до неспособности работать, он предоставил шкиперу — тот и без ментального воздействия проклинал «косоруких тюленей», а самого Роне мечтал сбросить за борт и скормить ракам. Что ж, беспомощная злость — неплохая приправа к основному блюду.