— Если… если ты ведьма, миледи, почему ты не справилась с ними с помощью магии, а пустила в ход оружие? Бросила бы в них огонь, или превратила бы в лягушек, или поразила бы их слепотой…
«Я и поразила их слепотой, — угрюмо подумала она. — Пока ты не закричал!..»
Но сказала только:
— Потому что не могу.
— Из соображений чести? — с сомнением спросил он. — Но мне кажется, что есть ситуации, в которых понятие чести неприменимо…
— Нет. — Она глянула искоса сквозь завесу распущенных волос. — Просто потому, что моя магия недостаточно сильна.
И она толкнула коня в более быстрый шаг, въезжая в смутные тени голых, выступающих из тумана сучьев.
Сколько уже времени миновало, а все равно перехватывало горло, когда приходилось признаваться в собственном бессилии. Даже теперь, по прошествии стольких лет, ей трудно было это выговорить. Дженни давным-давно примирилась с мыслью, что некрасива, но свыкнуться с тем, что в единственном деле, к которому стремилась, ей недостало таланта!.. Самое большее, что она могла сделать, — это притвориться равнодушной. Как сейчас.
Земляной туман обвивал ноги коней, голые корни тянулись сквозь испарения к дороге, словно руки наспех прикопанных трупов. Воздух был тяжел и отдавал плесенью, то здесь, то там слышалось тихое потрескивание мертвых листьев, как будто деревья сговаривались о чем-то в тумане.
— А ты… Ты видела, как он убил дракона? — нарушил молчание Гарет. — Ты не могла бы рассказать мне? Аверсин Драконья Погибель — единственный из живущих людей, кому это удалось… О его доблести сложены баллады… Это моя страсть. Я имею в виду — баллады. Баллады о драконоборцах, таких, как Селкитар в царствование Энита Доброго, Антара Воительница с братом во времена Усобицы. Говорят, ее брат поразил…
«Похоже, этаким манером, — подумала Дженни, — он может разглагольствовать о великих драконоборцах часами, пока кто-нибудь не попросит его сменить тему».
— Я всегда мечтал увидеть Драконью Погибель, великого воина… Слава, должно быть, покрывает его, как золотая мантия…
И далее, к удивлению ее, он запел колеблющимся тенорком:
Дженни смотрела в сторону, чувствуя, как что-то сжимается в груди при воспоминании о Золотом Драконе Вира. Ясно, как будто это было вчера, а не десять лет назад, она снова увидела вспышку золота в тусклом северном небе, игру огня и теней, девчонок и мальчишек, визжащих на околице Большого Тоби. Вспоминать об этом следовало с ужасом, и Дженни сознавала, что кроме радости при мысли о смерти дракона она ничего чувствовать не должна. Но сильнее радости и ужаса был привкус странной печали и пустоты, вернувшийся к ней из тех времен вместе с металлической вонью драконьей крови и пением, замирающим в опаленном воздухе…
Сердце ее ныло. Она сказала холодно:
— Ну, во-первых, из двух детей, унесенных драконом, Джон застал в живых только мальчика. Девчонка к тому времени задохнулась. В драконьем логове, знаешь ли, трудно о чем-либо молвить, особенно если ты уже мертвый. Так что вряд ли они могли бы обсуждать внешность Джона, даже если бы он и вправду прибыл туда верхом. Но он был пеший.
— Пеший?.. — Дженни почти слышала, как рушится взлелеянный Гаретом образ.
— Разумеется. Будь он на коне, он был бы убит немедленно.
— Тогда как же?..
— Единственный путь, когда имеешь дело с тварью столь большой и столь неуязвимой — это яд. Джон попросил меня сварить самое убийственное зелье, какое я только знала, и намочил в нем концы гарпунов.
— Яд? — ужаснулся юноша. — Гарпуны?.. А как же меч?
Она уже, право, не знала, смеяться ли над его растерянностью или злиться на него за легкомысленные речи о том, что для нее и для сотен других людей означало бессонные, наполненные ужасом ночи, или же просто пожалеть наивного мальчика, всерьез полагающего, что можно выйти с тремя футами стального клинка против двадцати пяти футов шипастой огненной смерти.
— Никакого меча не было, — сказала она. — Джон прыгнул на него сверху (кстати, в овраг, а ни в какую не в пещеру — пещер у нас здесь нет вообще). Сначала ударил по крыльям, чтобы тварь не могла взлететь. Собственно, отравленные гарпуны были нужны, чтобы сделать дракона вялым, а добивать его пришлось уже топором.