Читаем Драмы полностью

Что ж, дядя Федя, повечеряем, утешимся в этой земной юдоли? (Цедит ему вина). Удивили вы меня… Остаетесь в Москве для обмена опытом? Забавно.

Дядя Федя. Голубчик, что ж тут забавного? Много работы. Вот еще болгарский язык буду изучать.

Хлебников. Резонно. Досуг есть — отчего не изучить язык? И материальная часть у вас, как сказал бы мой друг Ион Лукич, не изношена, и существование ваше протекает нормально… без осложнений и сквозняков. (Задумался).

Дядя Федя. Что ты, дружочек?

Хлебников. Ничего. Хотите, тост скажу — за таких, как вы? Дядя Федя. Скажи, пожалуйста. Только ты в каком-то странном состоянии. Не в своей тарелке. Наговоришь, а потом сам пожалеешь.

Хлебников. Что вы, дядя Федя? Из Максима Горького: «А вы на земле проживете, как черви слепые живут, и сказок про вас не расскажут, и песен про вас не споют…» Чокнемся, дядя Федя.

Дядя Федя (отставил бокал). Ты меня прости, дружочек, но я не заслужил. Лет двадцать, двадцать пять назад, да, быть может, твой тост был бы к месту. Я был обывателем, шатался каждый вечер по Абрамовскому бульвару, там духовой оркестр вальс играл. Потом на «пульку» и, по совести, кроме «пульки», ничего от жизни я и не требовал. Однако, Алеша, прошло немало лет и событий тоже немало. Не таких, как я, дружочек, вывернуло и перетряхнуло… Одни, напротив, углубились в преферанс, но зато другие… гм-гм… прыгнули далеко вперед. А ты всё, миленький, старым аршином меришь. И аршинам-то конец пришел.

Звонок.

Не надо так, ангел мой. Прости меня, но с твоей стороны, Алеша, если хочешь, это выглядит, как это когда-то называлось, — комчванством. (Уходит е переднюю).

Хлебников смотрит ему вслед, усмехается, придвигает к себе бокал, подумав, резко отодвигает его. Дядя Федя возвращается с Колокольниковым. Колокольников без шапки, шея закутана шарфом, он растерянно смотрит на молчащего Хлебникова. Пауза.

Колокольников (кашлянув). Мой поздний визит к тебе, Алексей, со всех сторон смешон и нелеп. И сам я выгляжу при этом как жалкое существо.

Хлебников. Верно.

Колокольников. Она так и сказала: «Не ходи, нарвешься на грубость».

Хлебников. Кто?

Колокольников. Клавдия. Она практична, начисто лишена фантазии и всегда думает о человечестве намного хуже, нежели оно есть. Иногда все во мне кипит от этой ее черты. Но, Алеша, сколь часто она со своим земным практицизмом оказывается правой, а я — в круглых дураках…

Хлебников (грубо). Зачем пришел?

Дядя Федя. Алеша…

Колокольников. Пусть. Я шел на это.

Хлебников. Он шел на это. (Колоколъникову). Садись. (Пододвигая бокал). Выпей с дядей Федей. Не бойся, с ним можно. Он — в полном порядке.

Колокольников. Иронизируй, пусть… Я действительно был отчасти противен самому себе, когда к тебе шел по лестнице и… да и в самом деле, не будет ли мой такой визит сразу после собрания сочтен за обывательщину? Нет ли в этом поступке беспринципности?

Хлебников. Есть.

Колокольников (поглядел на Хлебникова). Не могу понять — всерьез ли ты или шутишь? Мое положение отвратительно и оттого, что в тот момент, когда тебя исключали…

Дядя Федя роняет бокал, вино льется на скатерть.

Хлебников. Пустяки, дядя Федя. Солью надо. (Берет соль из солонки, сыплет). Вот так. Вам-то, виноделу, в таких происшествиях не след теряться. (Колоколъникову). Когда исключали меня, ты вышел. По нужде юркнул в дверь? Думаешь, не до тебя было, не заметил? Заметил.

Колокольников. Пойми, Алексей…

Хлебников. Да и до голосования онемел. А ведь мог бы сказать, мог бы, ты-то меня лучше других знаешь… Эх, Юрий Ипполитович, дорого ведро при пожаре. Вон Солдатов нашел слова. Разве только Солдатов? А кто он мне? И не в словах дело — в мужестве. Бывают моменты, когда и правду сказать — мужество.

Колокольников. Бывают моменты, Алеша, когда и смолчать — мужество…

Хлебников (встал). Ответь мне начистоту. Веришь, что чужой я в партии человек? Ну?

Пауза.

Колокольников. Нет.

Хлебников (с силой). Так о чем же мне толковать с тобой? О чем?

Колокольников. Не мог я не прийти к тебе, не мог…

Хлебников. Кто против меня голосовал, Полудину поверив, — тех не виню. С теми буду спорить… убеждать… доказывать… А с тобою? Нет! И воздержание твое подлое!

Колокольников. Она так и сказала: «Кроме гадостей, ничего не услышишь». (Пауза). Ах, Алеша, так погано на душе…

Перейти на страницу:

Похожие книги

Юрий Олеша и Всеволод Мейерхольд в работе над спектаклем «Список благодеяний»
Юрий Олеша и Всеволод Мейерхольд в работе над спектаклем «Список благодеяний»

Работа над пьесой и спектаклем «Список благодеяний» Ю. Олеши и Вс. Мейерхольда пришлась на годы «великого перелома» (1929–1931). В книге рассказана история замысла Олеши и многочисленные цензурные приключения вещи, в результате которых смысл пьесы существенно изменился. Важнейшую часть книги составляют обнаруженные в архиве Олеши черновые варианты и ранняя редакция «Списка» (первоначально «Исповедь»), а также уникальные материалы архива Мейерхольда, дающие возможность оценить новаторство его режиссерской технологии. Публикуются также стенограммы общественных диспутов вокруг «Списка благодеяний», накал которых сравним со спорами в связи с «Днями Турбиных» М. А. Булгакова во МХАТе. Совместная работа двух замечательных художников позволяет автору коснуться ряда центральных мировоззренческих вопросов российской интеллигенции на рубеже эпох.

Виолетта Владимировна Гудкова

Драматургия / Критика / Научная литература / Стихи и поэзия / Документальное