Время шло, поездки продолжались. Неизвестно, как долго бы все происходило, если бы не пресловутое внешнее давление, проявлявшееся почти каждый день в самых разнообразных формах: слухах, мнениях, публикациях, происшествиях, происходивших порой далеко от Старосадского переулка, имевших к нему далекое или косвенное отношение, однако становившихся непреодолимой преградой на пути измерений физических полей у «аномального биологического объекта». Физики, «академики», казалось бы, далекие от светской суеты, не отгораживались от внешних воздействий, наоборот, чутко прислушивались к каждому звуку, раздававшемуся за стеной их храма науки, в тайной надежде, что услышат наконец с улицы желанные слова – кончайте, ребята, хватит возиться с Джуной, переходите к «беспроигрышным делам».
С трудом налаженный рабочий ритм то и дело нарушался. Первый кризис произошел после упомянутого отчета.
– Лев, устраивай Джуну в другое место, – обращался профессор ко мне, будто я был заведующий отделом кадров, располагал вакансиями.
Второй кризис разразился после появления в Болгарии информации, что Джуна числится в Институте радиотехники и электроники, сообщалось, что она лечит какие-то тяжелые болезни, обрекавшие людей на костыли, инвалидные коляски.
Многие болгары, взяв билеты до Москвы, явились неожиданно к порогу Института радиотехники и электроники со своими болезнями, костылями и инвалидными колясками. Дверь осаждалась толпой иностранцев. На помощь согражданам поспешили высокопоставленные лица, среди них президент Болгарской академии наук, обратившийся к коллеге – вице-президенту Владимиру Александровичу Котельникову – за помощью.
Он и помог, распорядившись срочно прекратить контакты с Джуной. Пауза длилась несколько месяцев, хотя официально она продолжала числиться старшим научным сотрудником института, и бухгалтерия регулярно перечисляла ей заработанную плату – 180 рублей, как положено «с. н. с», не имеющему ученой степени.
Третий кризис оказался еще более неприятным, с уголовным оттенком. В институт поступил запрос из Министерства внутренних дел относительно Джуны. Милиция интересовалась, действительно ли она является старшим научным сотрудником уважаемого научного учреждения. Некий преступник выдавал себя не то за «ученика», не то за «учителя» Джуны, в доказательство предъявлял фотографию с автографом, которые она раздает на каждой встрече пачками.
Все эти «внешние давления» наносили удар за ударом по престижу новоявленного «старшего научного сотрудника» в глазах физиков, испытывавших постоянное желание под благовидным предлогом расстаться с ней, хотя с каждым месяцем исследования становились все более результативными.
Много огорчений также приносила кампания, разоблачающая целителей.
«Визит к экстрасенсу».
«Визит «экстрасенса».
«После визита к «экстрасенсу».
Называю по памяти три нашумевшие статьи, где под словом в кавычках «экстрасенс» представали пред народом знахари, невежды, шарлатаны, а в довершение всего «экстрасенсы»-преступники, вроде зловещего Абая и его колесивших по стране дружков, совершивших убийство. Эти и другие статьи в прессе инспирировались идеологами Старой площади, ЦК партии, желавшими взять реванш за проигрыш пятилетней давности.
Наконец, последний кризис произошел весной 1985 года, в марте, когда на страницах газеты, где Джуну в 1980 году окрестили «околомедицинским мифом», назвали ее «аномальным явлением», поставив в ряд с выдумками об «инопланетянах» и Бермудским треугольником.
И это публиковалось после трех лет работы в стенах лаборатории Академии наук, после того как государство выплатило одной Джуне и сотрудникам лаборатории сотни тысяч рублей.
Джуна кричала в трубку автору статьи:
– Я старший научный сотрудник института Академии наук! А ты кто такой?
Она металась по квартире, как в ту ночь, когда остановили машины, печатавшие журнал «Огонек»…
– Напиши опровержение! – требовала Джуна.
Я этого сделать не мог. Ее имя, соотносимое с АН СССР, находилась под запретом Главлита.
Институт мог, но не собирался ничего опровергать, продолжая хранить в тайне сотрудничество с ней.
Джуна нашла выход из этого положения. Газеты, а вслед за ними журналы стали печатать стихи за ее подписью. Это не возбранялось.
Каждая подборка стихов сопровождалась, как обычно, представлением автора.
Кем представлялась Джуна?
Во-первых, начинающим стихотворцем.
Во-вторых, старшим научным сотрудником Института радиотехники и электроники Академии наук СССР. Сейчас вот пишу и думаю. Ну, что особенного, если автор назвал свое место работы? Ничего. Но для Джуны это «разглашение» стоило с такими мучениями полученной должности.
Заканчивался март. Впереди нас ждал апрель 1985 года, перестройка и гласность, объявленная новым Генеральным секретарем партии Михаилом Брежневым. Завершался застойный период.
Казалось бы, я должен сообщить читателям, что наконец-то Джуна вздохнула свободно, затхлая атмосфера безгласности начала насыщаться живительными струями информации, обрушились бюрократические преграды на пути нового направления науки…