Он прошел в соседнюю комнату, ожидая увидеть хрупкий буфет с голубыми чашками, высокое зеркало с подзеркальником, на котором стояли плетеные корзиночки и деревянный длинноносый скворец, волновавший в детстве его воображение. Но комнаты не было, а была простая веранда, увитая виноградом и розами, и на ней за широким столом собралась огромная семья — его бабушка, ее сестры, братья, все молодые, породистые, с высокими белыми лбами и сияющими глазами. В центре многолюдного рода, как патриарх, сидел прадед Тит Алексеевич, с величавой бородой, залысинами на большой голове, в плотно застегнутом сюртуке.
— Алёшенька, мальчик мой, — радостно встрепенулась бабушка, но не вышла навстречу, а осталась среди многолюдной родни.
Он спустился по ступенькам веранды, ожидая оказаться в саду. Но оказался в необъятном поле, где толпилось бессчетное множество людей, словно воинство, плечом к плечу, — бородатые крестьяне в зипунах, чиновники в строгих мундирах, монахи в клобуках и мантиях, воины в касках, кирасах и шлемах. Это многолюдье волновалось, смотрело на него строгими истовыми глазами, расступалось, давая среди себя место.
«Русские боги», — подумал Сарафанов, испытывая к ним благоговение, готовясь заступить открытое ему место.
Ему было хорошо и спокойно. Он чувствовал завершение одной своей жизни и начало другой, дарованной кем-то Любящим, Родным и Прощающим. Он был в истине, в чистоте, в благодати. Вздохнул глубоко и шагнул, погружаясь в бесконечное многолюдье, сливаясь с ним нераздельно.