— Конечно. Не забывай: твоя жизнь похожа на игру в нарды. Но поскольку обращаться с мясистыми фигурками из человечины обычно немного сложнее, чем распоряжаться лакированными шашечками, правила игры оказываются запутанными... и они почти никогда не известны самим игрокам. Тот, кому доподлинно известно хотя бы одно правило его игры — счастливчик. Но обычно все устраивается таким образом, что люди знают лишь правила чужих игр, отчего случается множество нелепых недоразумений.
Я понимающе улыбаюсь. Олла очень хорошо формулирует. Лучше даже, чем я сам, в наисветлейшие свои минуты. Не могу устоять перед искушением сказать это вслух.
— Не отвлекайся, — хмурится она. — Просто я с каждым говорю его языком. Послушал бы ты меня, когда мальчики с вещевого рынка заходят узнать, сколько еще лет их туши сохранят чудесную способность жрать, срать и крыть баб... Так уж получается: пока я вижу человека, я говорю на его языке, а когда остаюсь одна, молчу: своего языка у меня нет вовсе. Я — зеркало. Просто зеркало, так бывает. Больше не перебивай меня, хорошо?
Киваю смущенно.
— Ты собралась подсказать мне правила игры.
— Совершенно верно.
Снова пауза. Разбавляем беседу молчанием, как кофе молоком, чтобы не горчила. Ташка свернулась калачиком на диване, рот приоткрыт, ладошка под щекой. Дрыхнет. Я начинаю думать, что природа ее сна не менее загадочна, чем давешний вид из окна. Она спит не потому, что устала, а отправлена в сон за ненадобностью, дабы не мешать происходящему. Будить Наташку мне совсем не хочется: действительно не до ее щебета сейчас. Но все равно жутковато. Я отворачиваюсь: пусть взгляд скользит по столешнице, по потолку, по Оллиным браслетам; будем считать, что я еще не готов созерцать спящих красавиц. Дух мой не столь тверд и невозмутим, как у сказочных принцев. По крайней мере, пока.
— Большинство мужчин созданы для войны; большинство женщин — для любви.
Олла решилась наконец прервать молчание — и ради чего, спрашивается? Чтобы обрушить на меня приторную банальность?!
— В обыденной жизни это обычно сводится к тому, что первые явно или тайно соревнуются с каждым встречным, а вторые погрязают в скучном семейном блядстве, — холодно заключает она. — Одно из твоих правил гласит: не имей дела ни с теми, ни с другими. По крайней мере, не играй с ними в их игры. Не соперничай с мужчинами, рожденными для войны; не связывайся с женщинами, созданными для любви. Не принимай их всерьез; не давай им принимать всерьез тебя. Лукавь, ускользай, выкручивайся, ты это умеешь. Можешь ездить вместе с ними в городском транспорте, но этим, пожалуйста, и ограничься.
Глава 9. Аид
— Они... опасны? — спрашиваю я, почему-то свистящим шепотом.
— Вот именно. Смертельно опасны. Они могут сбить тебя с толку. Твоя игровая доска пока похожа на болото. Ты можешь передвигаться только по кочкам: и островки безопасности, и указатели направления. Шаг в сторону — заплутаешь, утонешь. Не давай сбить себя с толку.
Я вопросительно поднимаю брови. Да что брови, я весь — вопрос, даже позвоночник мой изогнулся вопросительным знаком, и кончик носа зудит от напряжения. Я силюсь понять.
— Обычная, нормальная жизнь для тебя погибель, — устало поясняет Олла. — Это не метафора. Ты не сможешь играть по общепринятым правилам и сдохнешь под забором, дурное дело нехитрое. А если произойдет чудо, и ты научишься быть обычным человеком, сдохнешь по другой причине, без всяких там заборов. За ненадобностью. Хочешь выжить — юродствуй, у тебя это славно получится. Будь поэтом, или знахарем, забавным городским чудаком, или маньяком-убийцей, или монахом, или странствующим Казановой; предложи свои услуги спецслужбам, или запишись в революционеры; на худой конец, можешь стать сутенером, или уличным музыкантом...
— Это как раз невозможно. У меня нет слуха.
— Ну, значит, уличного музыканта из списка приемлемых для тебя судеб придется вычеркнуть. Впрочем, мы с тобой говорим не о подобающем тебе занятии, а о способе бытия. Тебе нельзя отвлекаться на попытки зажить нормальной жизнью по общепринятым правилам, только и всего. Работать при этом можно хоть участковым милиционером — если, конечно, у тебя хватит пороху разыгрывать такой спектакль.
Глава 10. Айы
— А можно я не буду участковым милиционером? — вежливо спросил я.
— Можно, — великодушно разрешила гадалка.