Известно что, когда Яковлев в 2003 году решил свое 80-летие отметить на родине, в Ярославле, где чествование "реформатора" должно было состояться в областной библиотеке имени Некрасова, — праздник не получился. Ярославцы встретили своего земляка-предателя плакатами, "Иуда всех времен", и "Яковлев — позор Ярославля". Люди готовы были разорвать подонка и охрана буквально протаскивала "архитектора перестройки" через возмущённый заслон народа, под громогласное скандирование "И-у-да!" Кто-то даже бросил в лицо юбиляру тридцать монет, символизируя серебряники. Какое ещё требуется доказательство? Народ в конце концов сам разобрался.
А куда же смотрела партия, куда смотрели доблестные чекисты? Не досмотрели, не распознали? Возможно. А возможно и распознали но…
Егор Лигачёв в своей книге "Кто предал СССР" вспоминает:
"Как и многие другие люди, причастные к событиям в высшем эшелоне власти, я понимал, что в тот день решалась судьба партии и страны, ибо она напрямую зависела от того, кто будет избран новым Генеральным секретарем ЦК КПСС…".
Это он, как вы, наверное, уже догадались так, о тех тревожных для партийной верхушки часах, когда решалась судьба власти. Кому стать у руля партии и государства после смерти Черненко; изберут ли Горбачёва на царство, или царствовать кому-то другому? Да-да, я не оговорился, именно царствовать. Так уж, к сожалению, повелось в стране большевистских советов, что советовались в ней крайне редко, — почти всегда смотрели в рот вождю, Генеральному Секретарю…, - что скажет САМ. Кто-то с тупым выражением пофигиста, а кто, нацепив, на рожу умняк, с собачьим выражением преданности и умиления в глазах, беспрекословно повиновались тому, кто стоит у руля. Даже кровавый лжедемократ Ельцин, о котором в редакционной статье "The Guardian" по случаю его смерти отмечалось: "Демократическая заря России продлилась всего два года, пока новый президент не приказал танкам стрелять по тому же самому парламенту, который помог ему покончить с советской властью" и которому суждено сыграть в развале СССР не менее зловещую роль, чем Горбачёву и Яковлеву, в своей книге "Исповедь на заданную тему" замечает:
"Началось все раньше, с первых дней работы в составе Политбюро. Все время меня не покидало ощущение, (…) что здесь привыкли действовать и думать только так, как думает один человек — Генеральный секретарь".
Даже о Сталине, который, вопреки наговорам Хрущёва, всегда советовался с членами Политбюро или специалистами в области обсуждаемого вопроса, и был, пожалуй, довольно открытым в этом плане руководителем советского государства Молотов говорит, что "он царствовал". И уж тем более царствовал самодур Никита Хрущёв. И не скрывал этого. Так, например, в 1962 году, полагая, что он и только он знает толк в творчестве и в искусстве, распекая цвет советской творческой интеллигенции, в конце встречи Хрущёв заявил:
"Ну вот, мы вас тут конечно послушали, поговорили, но решать-то будет кто? Решать в нашей стране должен народ. А народ — это кто? Это партия. А партия кто? Мы — партия. Значит, мы и будем решать, я вот буду решать. Понятно?"
"У нас единственная партия стоит у власти, — говорил в своей беседе с Феликсом Чуевым старый ленинец Молотов, — она скажет — ты должен подчиняться. Она направление дала.
— А если направление неправильное? — поинтересовался писатель.
— Если даже неправильное направление, против партии нельзя идти. Партия — великая сила, но ее надо использовать правильно.
— А как же тогда исправлять ошибки, если нельзя сказать?
— Это нелегкое дело…"