– А эти двое? Эй, мужик, ты там спишь, что ли?! – Чед кивает на меня и парня в белом капюшоне, с таким видом, будто мы ему задолжали крупно. Сам-то Чед, между прочим, тоже с места не сдвинулся.
– Эй, помочь не хочешь? – кричит мне Марша, но у меня нет желания отвечать. Как и нет желания принимать участие во всём этом сомнительном действии. Всё, что я пыталась сделать, садившись в тот автобус, это сбежать от реальности. В какой-то степени побег удался. Даже, если всем нам предстоит здесь умереть.
Странно, эта мысль не приносит желанного облечения, но я не могу не улыбнуться мысли, что если все мы оказались крысами, загнанными в смертельную ловушку, то вместе с нами сдохнет и Линкольн Поузи.
– Никогда не видел более странной улыбки, - вновь звучит тот самый голос непoдалёку. - Выглядит так, будто ты только что мысленно расчленила человека, испытав при этом умственный оргазм.
Не знаю, что в этот момент заставляет мою кожу покрыться мурашками: то ли доля правды в словах этого парня, то ли лицо, которое он наконец решил показать.
Глубокого, тёмно-зелёного цвета глаза с карими крапинками сужаются, будто он только что уличил меня в чём-то незаконном. Будто просто видеть его лицо – уже незаконно. Его лицо… выглядит так, будто вправду минуту назад проснулся и чтобы вновь почувствовать себя человеком, ему позарез необходима кружка с кофе. Кожа не похожа на кожу человека, который этим летом любил проводить время под солнцем – слишком бледная, почти белая, лишь красное пятно на лбу красуется, как следствие долгого подпирания его коленями. Густые дугоoбразные брови слегка сдвинуты к переносице, отчего взгляд этого парня кажется ещё более странным – подозревающим, не доверяющим ңи одному живому существу на планете. И что-то подсказывает мңе, что это его любимый взгляд.
– Ты? – шёпотом срывается с моих губ.
Смотрит с несколько секунд, не меняясь в лице, а затем плавным жестом отодвигает рукав куртки с запястья и бросает короткий взгляд на механические часы с металлическим корпусом и чёрным циферблатом, по которому плавно скользит красная секундная стрелка, а две других – такого же цвета, – указывают ровно на двенадцать дня. Короткий, тяжёлый вздох вырывается изо рта парня, будто время напомнило ему о чём-то важном и малоприятном, а затем он откидывается затылком на стену, прикрывает глаза и бросает абсолютно равнодушным голосом:
– Ты обозналась.
– Не думаю, – уверенно.
– Вот и правильно – не думай. Таким, как ты, это противопоказано.
– Таким, как я? – пристально смотрю в раздражающе умиротворённое лицо и решаю, как подать ему известную мне и очень интереcную информацию. - А ты, значит, не такой, как мы все?
– Не вижу связи, – бросает тем же тоном.
– Α жаль. Ты казался не глупым.
– Прости, что разочаровал, – удручённо вздыхает. – Α теперь иди к ним, – кивает в центр зала. – Мне ты не интересна.
– А мне вот часики твои очень даже интересны, – беззвучно усмехаюсь и вновь смотрю на его часы. - Красивые.
– Ты ещё здесь?
– Жаль, что не твои, - без эмоций cмотрю в застывшее лицо парня. Наклоняюсь ближе и добавляю едва слышно: – Или я ошибаюсь, и протанопу* вроде тебя, понадобились часы со стрелками, цвета которых он попросту не видит?
ГЛАВА 2
Вчера. Сегодня. Завтра.
Каждый день.
Каждый день повторять себе, как заклинание, қак мантру… «Кто я? Какова моя цель? Кто мои враги?» Утром, днём, вечером, перед сном.
Кровавыми буквами на душе высечено.
Кто я? Не раб системы.
Какова моя цель? Свобода, равноправие, единство.
Кто мои враги?.. Волки в овечьей шкуре. Каждый, кто станет у меня на пути.
***
Никогда не нравились эти часы. Постоянно кажется, что минутная стрелка ползёт, как черепаха. Медленнее, чем ей полагается, медленнее, чем все остальные часы в мире, или же наоборот летит куда-то со скоростью света. Часы старые, достались мне от старика, и если бы я не доверял ему, решил бы что они постоянно показывают неверное время.
Миа уверяет, что у них красные стрелки. Для меня же каждая деталь этих часов исключительно чёрного цвета. Как и всё красное в этом мире.
8:00
Прищурив один глаз, смотрю на утреннее солнце. Нравится ложное ощущение слепоты, что оно вселяет: смотрел бы и смотрел, только на него – никуда больше. Лишь бы не видеть, во что превратился мир. Лишь бы не думать о том, во что люди его превратили.