Кобыла подняла голову и издала протяжный стон. Мэри тут же подошла к ней, провела рукой по ее брюху и сказала что-то на непонятном языке.
– Не знаю, сможем ли мы довести ее до амбара? – сказал Гейбриел.
Мэри кивнула.
– Свет надо. Помогать, или лошадь умирать быстро, я думать.
Где-то на севере завыл койот, и Кэтлин нервно осмотрелась по сторонам. Поежившись от страха, она поспешила за троицей, которая уже шла к ближайшей конюшне.
Едва они очутились внутри, Мэри зажгла лампу, а Гейбриел с Шейном уложили кобылу на чистое сено.
– Мне понадобится виски, – сказал Шейн.
– Мне кажется, сейчас тебе нужна ясная голова, ты не находишь? – спросила его Кэтлин.
Мэри ухмыльнулась, показав прекрасные здоровые белые зубы. Кэтлин впервые увидела ее улыбку.
– Мэри приносить виски.
Когда она подошла к двери, Кэтлин окликнула ее.
– Ты идешь в дом? – Она разрывалась между желанием остаться здесь и проверить, как там Дерри. В конце концов забота о ребенке взяла верх, и она пошла следом за индианкой.
Мэри ушла в кабинет, а Кэтлин вернулась на кухню, где оставила ребенка.
– Дерри?
Джастис едва не сбил ее с ног, подлетев к ней, точно ураган.
– Где Шейн? У кобылы уже родился жеребенок? – Он не дождался ее ответа. Мэри сказала ему что-то из кабинета, но Кэтлин не поняла ни слова из ее индейской речи.
Дерри мирно посапывала на скамье. Ее губы причмокивали во сне. В одной ручонке она крепко сжимала утиные перья. В другой – ломоть хлеба, намазанный медом, что дала ей Мэри. Кто-то накинул ей на плечи мужскую рубашку.
Кэтлин услышала, как закрывается входная дверь. Она внезапно поняла, что не хочет пропустить ничего из того, что происходит сейчас в конюшне. Она подняла Дерри на руки и вместе с ней вышла из дому.
Когда она добралась до кольца зажженных фонарей, то заметила, что Шейн скинул рубашку. Оголенный по пояс, он намыливал руки над тазиком с водой.
Кэтлин уложила Дерри в уютное гнездышко из сена, стараясь не пялиться бесстыже на неприкрытую грудь Шейна. Но это было выше ее сил. Она заметила, что его торс испещряли маленькие белые шрамы, которые, пересекаясь, сплетались в замысловатый узор. Его живот был покрыт квадратами мышц, а руки были словно свиты из толстенных канатов. Его широкие плечи играли мускулами, когда он смывал мыло.
Настоящий мужчина. Мечта женщины. При мысли об этом у Кэтлин закружилась голова, и весь ее гнев растаял без следа. Конечно же, его грубость была продиктована исключительно заботой о ней и ее безопасности. Было так естественно, что он не желал видеть ее в поле, где кто-то только что пытался его убить. Она, как всегда, вспылила, не разобравшись. И совершенно напрасно обвинила его во всех смертных грехах. На самом деле это ее поведение было непростительным, и ей следовало извиниться перед Шейном, как только представится такая возможность. Для этого она должна остаться с ним наедине.
Она по-прежнему не могла оторвать от него взгляда. Пульс ее участился, а в голову лезли всякие непристойные мысли. Она снова лежала в его объятиях, чувствовала все его естество. Он ведь был ее законным супругом... Но она еще никогда не видела его таким.
– Мэри, – позвал он.
Индианка откупорила бутылку виски и плеснула ее содержимого на руки Шейна. Он протер напитком руки и предплечья.
Кэтлин ойкнула. Ей и в голову не пришло, что он собирается использовать напиток предков как дезинфицирующий раствор.
– Я думала, ты собираешься выпить это виски.
– Шейн вообще не пьет, – ответил за него Джастис. Что ж, этого она тоже не знала о своем муже. Щеки ее покраснели.
В Ирландии Шейн пил. Не то чтобы он был пьяницей, как его отец, но мало кто не пил на родине предков. Разве что те, кто носил сутаны священнослужителей. Впрочем, в графстве Клэр даже падре иногда с удовольствием пропускали кружечку-другую.
– Извини, – пробормотала она, – я не знала, я... – Она заметила, что Шейн ее не слушает, и замолчала. Все его внимание было сосредоточено на кобыле и на маленьком копытце, что появилось из ее чрева.
Кобыла взмокла, и в неровном свете фонарей казалось, что она абсолютно черная. Белки ее глаз почти исчезли, а зрачки расширились. Ноздри вздулись, и она шумно дышала. Она попыталась встать, но Мэри и Гейбриел крепко держали ее.
Шейн с максимальной осторожностью дотронулся до маленького копытца и потянул. Кобыла дернулась и заржала от боли. Но Шейн не отпустил, и показалось второе копытце. Он кивнул Мэри, и та отпустила кобылу.
Гнедая встала на ноги, и извивающийся жеребенок, окутанный полупрозрачной пленкой, вышел из нее, опустившись на солому. Шейн тут же подобрал его, освободил от пленки голову и очистил ноздри.
Кэтлин разглядела маленькую морду с белой звездочкой посредине. Коротенькие мокрые ушки были прижаты к голове. Мэри присоединилась к Шейну. Она стала обтирать спину и бока кобылы сухой тряпкой.
Кэтлин так заворожило рождение новой жизни, что она совершенно не обращала внимания на запахи и кровь. Жеребенок был таким совершенным, таким милым!
Он еще не сделал ни одного вдоха, не издал ни звука. Когда Кэтлин поняла, что детеныш родился мертвым, глаза ее наполнились слезами.