Я делаю паузу, но Арчер молчит, и моя ярость расцветает махровым цветом.
– А у меня куча подозреваемых! Я называла вам Нолана Эбботта. Первосортный урод – той же комплекции, что и напавший на Веронику. А как вам Саванна Кларк, девушка, про которую вы расспрашивали меня в самый первый раз? Недавно она приходила ко мне на работу и угрожала. Вы хоть к одному из них присматривались? Или сосаться с моей начальницей куда интереснее, чем исполнять свои обязанности?
– Ханна! – рявкает мать.
Арчер поднимает руку.
– Все в порядке, Мари. Ваша дочь имеет полное право расстраиваться.
«Неужели?!»
– Понимаю, что не заслужил, но я прошу тебя мне довериться. – Арчер делает шаг вперед, приближаясь ко мне, а потом наклоняется, пока наши лица не оказываются на одном уровне. – К Нолану я присмотрелся. Пока все указывает на то, что он простой регуляр. За разбитое окно парня приговорят к общественным работам, а если Нолан связан с Охотниками, я разберусь с ним, обещаю.
Какая-то женщина откашливается, не давая мне ответить.
– Простите, я ищу семью Уолш.
Арчер отходит в сторону, давая мне увидеть женщину на пороге. Это доктор Перес, я общалась с ней в приемном покое. Она растрепанная. Измученная. Сейчас она кажется моложе, чем мне запомнилось.
Мама с опаской смотрит на нее.
– Как он?
Доктор Перес держит перед собой папку, словно щит.
– Мы сделали все возможное.
«Мы сделали все возможное». Приемная вибрирует. Арчер хватает меня за руку, и я понимаю, что дело не в комнате – дрожь бьет меня.
– Нет. – Я крепко зажмуриваюсь. Это неправда. Сюр. – Нет! Папа восстанавливается. Он набирается сил.
– Мне очень жаль. – Доктор Перес подходит к маме и кладет ей на ладонь кольцо. – Я решила вам это передать.
Мамины пальцы подрагивают. Она смотрит на кольцо, лежащее на ладони, и ее лицо становится мертвенно-бледным. Она сдавленно всхлипывает, прижимает руку к груди, но я успеваю заметить блеск золота. Мой мир рушится, когда я догадываюсь, что это за кольцо.
Папина обручалка.
Колени стукаются об пол. Легкие не наполняются воздухом. Дыхание сбивается.
Вокруг меня – какая-то суета. Голоса. Звук удаляющихся шагов. Трепещет пола белого халата. Чьи-то руки у меня на спине. На плечах. На предплечьях. Меня дергают. Тянут и сдавливают. Я задыхаюсь в чьих-то объятиях.
А потом вселенная перестает существовать.
24
Я просыпаюсь на чужой кровати. В груди тесно, сухие глаза зудят, как я сюда попала, не помню. Поворачиваюсь, постель вибрирует. «Надувной матрас!» На соседней кровати я замечаю белокурые волосы и розовый гипс.
Джемма.
И все разом вспоминается.
Грудь обжигает огнем, глаза наполняются слезами, я складываюсь пополам, не в силах вздохнуть.
Папы больше нет.
– Ханна! – Кровать Джеммы скрипит, надувной матрас прогибается под ее весом. – Ты как, ничего?
Я качаю головой и стискиваю ей руку.
– Нет. – Слово обдирает мне горло и царапает язык.
Джемма обнимает меня, пока я разбиваюсь на миллион осколков. Она дрожит, потому что моя магическая сила поглощает все тепло в комнате, а я холод не чувствую. Я ничего не вижу, кроме несчастного маминого лица, без конца мелькающего перед мысленным взором.
Судя по облачкам пара, Джемма что-то говорит. Наверное, что ей очень жаль, но мы справимся. Только вместо ее слов я слышу голос доктора Кристины Перес: «Мы сделали все возможное».
Все возможное.
Все.
Кажется, это полный сюр, а на деле – единственная настоящая реальность.
Не знаю, сколько времени – дней, недель, лет – проходит на надувном матрасе, но в итоге я позволяю Джемме утащить себя вниз по лестнице в столовую на завтрак. Ее родители пытаются меня разговорить, а я даже смотреть на них не могу. Хочу к маме. И к бабушке. Но они обе сейчас с детективом Арчером – хотят остановить Охотника и ни в коем случае не допустить, чтобы я стала следующей жертвой. Они прилагают максимум усилий.
Родители Джеммы уезжают на работу, и я заставляю себя встать. Я споласкиваюсь под душем, маскируя слезы водой. Потом я оказываюсь в комнате Джеммы в одном полотенце. Одежды нет. Ведь дома у меня уже нет. У меня ничего нет. Меня и самой нет. Я ничто.
Миссис Гудвин постирала вещи, которые были на мне вчера, но я их надевать не желаю. Кровь, может, не видно, но она еще там. Стекает с каждой нитки.
Папы больше нет.
Я не могу. Не могу надеть вещи, которые носила в тот день, когда он нас оставил.
– Джемма… – После долгого молчания голос звучит резко и хрипло. – Я не смогу.
– Хорошо, – говорит Джемма, словно в будущем еще есть надежда на какое-то «хорошо». – Я другое тебе подыщу. Мы тебя оденем. – Подруга выуживает из шкафа вещи, которые я порой забывала в ее комнате: такое бывало за последнюю пару лет.
В итоге я выбираю джинсы и футболку с надписью «Стопроцентный квир: во мне ни капли натурального», подаренную Вероникой на Рождество. Ее Джемма спасла, когда мы провели чистку в моей комнате, собрав памятки в коробку из-под обуви. Те памятки я сожгла, кажется, на прошлой неделе.
Хотя это уже неважно. Теперь у меня не осталось ничего.