Это было не обывательское стяжание раритетов, но гипнотизирующее притяжение символа, за которым скрывалась захватившая мое воображение эпоха. Зубарев тогда наорал на меня, заставил вытащить этот камень из кармана и прилов жить его на то место, от которого он отвалился. Вот для чего, среди прочего, нам нужны надежные спутники ― чтобы удержать иногда от поступка, за который потом будет неловко или даже стыдно».
Сейчас, когда я пишу это, сидя за тысячи километров от Багандара, я не отказался бы хранить у себя этот камень. Я включил бы настольную лампу, достал бы его из коробки и положил бы на ладонь. И еще раз впитал бы в себя детали его фактуры. Провел бы другой рукой по его шершавой серо–коричневой поверхности; проследил бы пальцем желобок надписи, вытесанной сто с лишним лет назад незнакомым мне человеком. Кто знает, может быть, бородатым служивым казаком, который, вырубая эти буквы на опостылевшем солнцепеке, мечтал вернуться домой, в какую‑нибудь заснеженную губернию центральной России…
И все же я благодарен Зубарю за то, что он удержал меня тогда. Потому что место этому камню именно на той самой скале, и нигде более. Его фактуру и тяжесть в руке я все равно всегда буду ощущать, как и в тот день много лет назад, а кроме меня, он, сам по себе, никому потом не будет интересен ― просто камень с еле заметной непонятной канавкой…
«ДРАКА С МИЛИЦИЕЙ»
Как очарованный ходил я среди этих гигантских вековых деревьев, среди этой могучей полутропической растительности. И как нельзя лучше понял я, какую связь имеет народный эпос с лесом, среди которого и могла возникнуть идея о таких богатырях, как иранские Рустем и Зораб, как наш русский Илья Муромец, ― мощных и крепких, что эти столетние деревья, горделиво возвышающие свои верхушки к синему небу.
Землю сей пустыни напоила своим ядом красная змея. До ее появления земля здесь была благодатной и цветущей…
«10 апреля…. Новые времена принесли с собой в Западный Копетдаг не только телевидение, холодильники и кондиционеры, но также варварские рубки, катастрофический перевыпас и зверское браконьерство. Расшатывание традиционных культурных устоев через приобщение к искусственно насаждаемому социалистическому укладу сказалось не только на снижении моральных норм в повседневном поведении людей (алкоголь, наркотики и воровство), но и на отношении человека к природе.
Девственные копетдагские леса оказались полностью дорублены и в некогда непроходимо заросших горных ущельях, и на покатых водоразделах, и в долинах вдоль русел рек.
Традиционный туркменский хлеб ― чурек выпекается в глиняных печках ― тандырах, которые протапливаются до прогревания стенок, к которым затем изнутри прилепляются лепешки из теста. Отсюда важное требование к топливу ― оно должно быть чистым, не коптить. Для растопки тандыра нельзя использовать не только уголь или торф, но и традиционные, в понимании россиянина, дрова ― они тоже слишком дымят. Идеальная растопка ― тонкие ветви тамарикса, произрастающего в жарком климате кустарника, формирующего тугайные заросли по речным берегам: тамарикс дает много жара, но не дымит.
Спрос на это топливо возрастает пропорционально росту и концентрации населения; в соответствии с этим увеличиваются и браконьерские рубки. Причем ведутся они все более безоглядно, без малейшего понимания того, что рубится сук, поддерживающий собственное гнездо. Уже сейчас топлива катастрофически не хватает, чурек превращается в праздничное блюдо для особых оказий, в магазине за прозаическими буханками выстраиваются огромные очереди, ― усложняются повседневные бытовые проблемы, рушится привычный уклад жизни людей, на глазах исчезает важный элемент культурного своеобразия региона.
В окрестностях Кара–Калы тугаи оказались вырублены настолько, что местное руководство уже просто вынуждено было на это как‑то реагировать. Обезображенные берега Сумбара с торчащими из опустевшей земли занозами вырубленных кустов решено было включить в хозяйственный оборот в новом качестве: их распахали, удалив из почвы отмирающие корни растений, являвшиеся последним сдерживающим эрозию фактором.