Спасаясь бегством от ярости воцарившегося невежества и живя в подвалах и на чердаках, средневековые философы-герметисты хранили до лучших времен, считая это своим священным долгом, те доктрины, которые были переданы им из глубокой древности. Эти почтенные адепты, поливаемые грязью и награждаемые такими эпитетами, как «колдуны» и «некроманты», увековечивали ценой громадных личных жертв тайны языческой философии огня, которая, по предопределению богов, не должна была исчезнуть. Сегодня мы чтим имена этих древних мастеров. Нас поражают способности, которыми они обладали; мы почтительно склоняемся перед их эрудицией. Мы замираем от восхищения, узнавая о приключениях, выпавших на их долю при исполнении долга. Мы поражаемся глубине и при этом величественной простоте их верований и почти божественному терпению, с каким они поддерживали огонь философии и сносили тяготы мучительной эпохи. Роджер Бэкон, Николя Фламмель, Парацельс, Гельвеций
[3], Ван Гельмонт [4], Фрэнсис Бэкон, Элиас Эшмоул, Роберт Фладд [5], Джон Хейдон, Евгений Филалет и множество других покровителей искусств и наук, люди, обладавшие глубокими знаниями и огромным опытом — эти выдающиеся люди, адепты Magnum Opus — Великой Работы, ждут от своих более счастливых Братьев нынешнего, менее опасного века больших свершений и большей преданности делу.Адептов прошлого стали считать почти мифическими личностями, чьи жизнеописания и высказывания в фантастически искаженном виде оказались вплетенными в сказки для развлечения детей рода человеческого. Что представляет собой фольклор, как не историю таинственных событий, которые историографы боятся включить в свои прозаические летописи какого-нибудь народа? И все же, несмотря на явные и неустанные усилия изгладить из памяти мира все, что имеет отношение к тайне магии или сверхнаук, призраки древних чудотворцев упорно вцепляются в субстанцию, из которой создано наше воображение. Мы одержимы этими старинными духами. Они не хотят, чтобы их предали забвению, и требуют того, что им причитается, ради самой своей работы, и мы невольно помним не только их, но и в общих чертах их достижения. Нас, довольных собственной материальностью, тем не менее бросает в дрожь, когда мы осознаем, что наша нынешняя цивилизация покоится на широких плечах полубогов и полубожественных героев, так же как и содержание нашей истории имеет эфемерную основу в виде мифов и легенд. Таким образом, мы все вместе предстаем в полном блеске замешательства, с убогим образованием, культурные до изнеможения, забывающие все, что составляет сущность правильного образа жизни, и тягостно невежественные в тех жизненно важных делах, прояснить которые может лишь философское прозрение. Каждый из нас представляет собой Фауста двадцатого века. В этих бессмертных строках герой поэмы Гёте говорит от имени каждого из нас: «И вот я здесь со всей своей ученостью, все так же глуп, как прежде».
Таинства Святого Грааля
Зачем все время отвергать возвышенные истины, предлагаемые нам из прошлого? Почему мы с презрением отворачиваемся от этих прекраснейших доктрин иных веков, объявляя их пустыми предрассудками и признавая истинными только нынешние? Когда Платон заявляет о существовании сокровенных тайн жизни, какой современный выскочка при своей ограниченности ума осмелится опровергнуть его слова? Когда Цицерон свидетельствует в пользу действенности мистерий, кто из нынешнего поколения компетентен настолько, чтобы возразить ему? Если величайшие умы всех времен единодушно поклонялись тайной доктрине, чтя выше всех остальных людей тех, кто были посвящены в ее тайны, как можем мы в своем суетном тщеславии высмеивать людей, во всем нас превосходящих, и при этом продолжать жить хуже, чем люди, которых мы поднимаем на смех?
Нам надлежит почитать тех, чье просвещенное мышление вывело мудрость из мрака первых веков и не дало разорваться цепи философской традиции, протянув ее через все превратности меняющихся времен. И выказывать им почтение мы должны не только на словах, но и всем своим образом жизни и служением ее великим истинам, чтобы жертвы, принесенные первыми философами, не оказались напрасными. Существует всего лишь одно подобающее искупление, одно приемлемое предложение