Умирающий Будда объявил своим ученикам, что оставляет после себя три драгоценности и что, размышляя над ними, все люди могут достичь высшего блаженства. Этими тремя небесными драгоценностями, лучащимися непреходящим величием, были
Вызовите в своем воображении тени давно ушедших Мастеров-Строителей и смотрите, как перед вашим мысленным взором маршируют победители, с триумфом проходящие через величественные арки времени. Вот темнокожий Орфей, его лицо озаряется сиянием восторга, когда он извлекает из семиструнной лиры — символа гармонии его собственного существа — бесконечные созвучия сфер. Рядом с ним египетский Гермес Трижды-величайший, возлюбленный сын мудрости, который несет в одной руке кадуцей, обвитый переставшими враждовать змеями, а в другой высоко держит поблескивающую и переливающуюся Изумрудную скрижаль с откровением непреложного закона. В этом видении из прошлого едва различим синий Кришна, возлюбленное дитя флейты и витой морской раковины, который на поле сражения Курукшетра наклонился из своей небесной колесницы и передал Арджуне, правителю людей, «Бхагавадгиту» — Песнь Вечно Живого Владыки. Позади Кришны стоит, опираясь на окованный железом посох, величественный Будда в желтом одеянии и с бритой головой, владыка смиренности и совершенного пути, «Свет» Азии, даровавший справедливый закон. За Гаута-мой вышагивает серьезный Пифагор со склоненной головой и закрывающей всю его грудь длинной бородой. Там же и невозмутимый на вид сирийский Учитель Иисус, спокойствие которого поддерживается умением владеть собой, но лицо его опечалено грехами, совершенными во имя его. Его тень появляется на мгновение и снова исчезает. За ним возникает множество других людей: китайский мудрец Конфуций идет рядом с Лао-Цзы, мистиком Дао и Совершенного Пути. Великий грозный Один следует за ними, высоко неся Гунгнир — копье, вырезанное из ветвей Дерева Жизни. Высоко взметнулось и черное знамя Мухаммеда, водруженное им во внутреннем дворе Каабы после того, как он низверг 360 идолов и заново посвятил Мекку живому Богу. В неизвестном далеке пребывают полуразличимые призраки Заратустры, лежащего с раной от копья в спине, и Моисея, одного перед лицом смерти на мрачном холме Моав.
Эта вереница не имеет конца, ее продолжают Мастера других времен. Это были люди, стоявшие выше кланов и символов веры, выше тех различий, исходя из которых мы разграничиваем общие устремления человечества. Они служили