— Я сам этим займусь, — отвечал Сметсе, — сейчас в кузнице никого нет, кроме меня.
— Я должен предупредить тебя, что мы бедны.
— Не тревожься об этом. Я настолько богат, что могу даром подковать серебряными подковами всех ослов Фландрии.
При этих словах женщина сошла с ослика и спросила у Сметсе, можно ли ей присесть на скамейке.
— Милости прошу, — сказал он.
Пока кузнец привязывал ослика, обтесывал копыта и прибивал подкову, он расспрашивал путника:
— И откуда же ты идешь с этой женщиной и с осликом?
— Мы идем из дальней стороны, и впереди у нас еще долгий путь.
— А разве вашему ребенку не холодно, — спросил Сметсе, — ведь он совсем голенький?
— Нисколько, — возразил путник, — ибо он — сама жизнь и само тепло.
— Да, конечно, — согласился Сметсе, — вы это верно говорите о детях, сударь! Но что же вы пьете и едите в пути?
— Пьем воду из ручьев и едим хлеб, когда нам подают.
— Не больно-то много вам подают, — засмеялся Сметсе, — корзины на вашем ослике совсем легкие, как я вижу! И частенько бывает вам голодно?
— Да, частенько, — отвечал путник.
— Вот это мне уж не нравится, — сказал Сметсе, — кормящей матери очень нездорово голодать: молоко у нее становится кислое, а ребенок растет хилым.
И он кликнул жену:
— Женушка, принеси сюда столько хлеба и окороков, сколько войдет в эти корзины. Не забудь еще
Когда корзины были наполнены, а ослик подкован, путник сказал Сметсе:
— Кузнец, я хочу наградить тебя за твою доброту, ибо — каким бы я тебе ни казался, — я наделен большой властью.
— О да, — усмехнулся кузнец, — я это вижу.
— Я Иосиф, — продолжал путник, — названый муж пресвятой девы Марии, которая сидит вот тут, на этой скамейке, а ребенок у нее на руках — Иисус, твой спаситель!
Пораженный этими словами, Сметсе в страшном смятении глянул на странников и увидел огненный венец над головою мужчины, звездную корону на челе женщины и чудесные лучи, ярче солнца, вокруг главы ребенка, озарявшие ее своим сиянием.
Кузнец упал к их ногам и сказал:
— Господи Иисусе, пресвятая дева и святой Иосиф, простите меня за то, что я усомнился в вас!
На это святой Иосиф ответил:
— Сметсе, ты славный малый и к тому же добр. За это разрешаю тебе высказать три самых больших твоих желания. Иисус Христос их исполнит.
Услышав это, Сметсе очень обрадовался: он подумал, что, может быть, спасется таким образом от дьявола, но все же не посмел признаться, что продал ему свою душу.
С минуту он помолчал, раздумывая, о чем попросить, потом почтительнейше сказал:
— Господи Иисусе, пресвятая богородица и ты, святой Иосиф, не будет ли вам угодно войти в мой дом? Там я смогу высказать вам три моих желания.
— Да, нам так будет угодно! — отвечал святой Иосиф.
— Женушка, — крикнул Сметсе, — иди сюда, постереги ослика этих господ.
И Сметсе пошел впереди, подметая веником пол, дабы его гости не запылили своих подошв.
И он повел их в свой сад; там стояло прекрасное сливовое дерево в цвету.
— Монсеньор, сеньора и сеньор, — сказал Сметсе, — не будет ли вам угодно, чтобы тот, кто взберется на это дерево, не смог спуститься с него без моего на то дозволения?
— Да, нам так будет угодно, — отвечал святой Иосиф.
Потом Сметсе повел их на кухню; там стояло большое, красивое и очень дорогое кресло из тяжелого дерева, с мягким сиденьем.
— Монсеньор, сеньора и сеньор, — сказал Сметсе, — не будет ли вам угодно, чтобы тот, кто усядется в это кресло, не смог подняться с него без моего на то дозволения?
— Да, нам так будет угодно! — отвечал святой Иосиф.
Потом Сметсе пошел за мешком; показав его, он сказал:
— Монсеньор, сеньора и сеньор, не будет ли вам угодно, чтобы каждый — будь то человек, или дьявол, и какого бы роста он ни был — смог влезть в этот мешок, но не смог вылезть из него без моего на то дозволения?
— Да, нам так будет угодно! — отвечал святой Иосиф.
— Монсеньор, сеньора и сеньор, — сказал Сметсе, — примите мою благодарность, я уже высказал три моих желания, и мне нечего больше желать, — разве лишь попросить вашего благословения.
— Охотно, — отвечал святой Иосиф.
И он благословил Сметсе. И святое семейство удалилось.
Жена Сметсе не слыхала ни слова из разговора небесных странников с ее мужем и была очень удивлена тем, как ведет себя с ними славный кузнец. Но еще больше подивилась она, когда после ухода всемогущих сеньоров Сметсе залился вдруг хохотом, потер себе руки, подбежал к ней, похлопал ее по животу, повертел из стороны в сторону и воскликнул ликуя:
— Очень может статься, что не буду я гореть в огне, не буду кипеть в смоле и меня не съедят. Тебя это разве не радует?
— Ах, я не понимаю, что ты плетешь, муженек? Уж не спятил ли ты?
— Жена, — сказал Сметсе, — не закатывай так жалостно глаза! Сейчас не время грустить.