И чтобы при ведении агрессивной, истребительной войны – с преступным обращением с военнопленными, гражданским населением, с массовыми расстрелами, публичными повешениями – ни в чем не могло бы сказаться в народе сдерживающее влияние христианской церкви, она подвергается репрессиям, многие ее священники заключаются в концентрационные лагеря. Только в Маутхаузене 780 священников умерли от истощения.
После поражения Германии сын Бормана, 15-летний подросток, нашел приют у австрийских крестьян. Он жил вод вымышленным именем в этой набожной семье и, преисполненный чувством близости к этим добрым людям, принял спустя два года католичество. Полагая, что отец жив, он пребывал в страхе. «Я боялся, что он примет меры для моей ликвидации, поскольку я стал католиком, – говорил он в недавней беседе с журналисткой. – Ведь отец еще яростнее, чем евреев, ненавидел католицизм».
Но вернемся к дневнику Геббельса.
У фюрера… Журналистика есть также государственное дело. Фюрер полностью признает, что немецкая пресса это осознает. Об Англии в этом отношении лучше помолчим. Там сплетничают из принципа, разглашают все тайны и дают тем самым нам необходимые отправные пункты…
Можно ли долго сохранить маскировку в отношении России? Я сомневаюсь… Мы живем в чрезвычайно высоком напряжении. Теперь уже скоро можно ожидать грозу. Только бы поскорей прошла эта неделя. …Если бы только русские оставались массированными на границе.
Кроме специальных распространителей, мир наводняет слухами пресса германских союзников, в первую очередь итальянская. «Они болтают обо всем, что знают и чего не знают. Их пресса ужасно несерьезна… – приводит Геббельс высказанное Гитлером в разговоре с ним. – Поэтому их нельзя посвящать в тайны, по крайней мере в такие, разглашение которых нежелательно». И Гитлер только за несколько часов до нападения на Советский Союз сообщил Муссолини в обстоятельном письме о том, что оно предстоит. «В нашей власти устранить Россию», – писал он дуче.
«Работал до позднего вечера, – продолжает Геббельс записывать 18 июня. – Вопрос о России становится все более непроницаемым. Наши распространители слухов работают отлично. Со всей этой путаницей получается почти как с белкой, которая так хорошо замаскировала свое гнездо, что под конец сама не может его найти. – И тут же, через несколько абзацев, с нервической непоследовательностью: – Наши замыслы в отношении России постепенно раскрывают. Угадывают. Время не терпит. Фюрер звонит мне еще поздно вечером: когда мы начнем печатать и как долго сможем использовать три миллиона листовок. Приступить немедленно, срок – одна ночь. Мы начинаем сегодня».
В записях этих дней слышатся вздохи: «Время до наступления драматического часа тянется так медленно». «Ожидаю с тоской конца недели. Это действует на нервы. Когда начнется, тогда почувствуешь, как всегда, что у тебя точно гора с плеч свалилась».
При всей лихорадочности ожидания наступления на Востоке, Англия и сам Черчилль изо дня в день едва ли не в первую очередь притягивают внимание Геббельса.
«Получаю секретную сводку из Англии… Плохое настроение, отсутствие боеспособности. Глубочайшая депрессия из-за многих катастрофических поражений. В этом, конечно, есть доля правды, но англичане – настойчивый народ. Я читал книгу о Черчилле, написанную его личной секретаршей. – Снова он под впечатлением прочитанного. – Он изображен до некоторой степени правдиво. Во всяком случае он в какой-то мере задаст нам еще головоломку. Без него война давно бы уже закончилась, но с ним еще будет упорная борьба. Но мы все же победим, потому что у нас крепче фундамент и, в конце концов, мы к тому же более деловые люди».
В типографии, опечатанной гестапо, рабочие печатают листовки для немецких солдат.
Для соблюдения полной секретности рабочие из типографии будут выпущены только после того, как начнется эта операция. Упакованные листовки будут отправлены на фронт под попечением офицеров. В них содержатся обращения фюрера к солдатам, и они будут зачитаны перед началом наступления.