Но он никогда не добирается до последнего глотка: пожирая самого себя, он обеспечивает свое выживание и размножение. Его распоротые внутренности обновляются, его исполосованная плоть заживает, разрастается и требует еще и еще пищи для челюстей, которые тоже растут и продолжают впиваться в возрождающуюся и непрерывно пожираемую плоть.]
И непрерывно, каждый день, каждый миг возрастает чудовищная, неискупимая сумма страданий и ужаса в то время, как жизнь мечется по кругу в абсурдной попытке сбежать от самой себя, в то время, как она продолжает пожирать себя и вновь и вновь возрождаться, чтобы продолжать убивать.
Простить это Богу невозможно.
Вот снова это неудобное слово. Каждый раз, когда мы встречаем его, оно вызывает в нашем сознании немедленный рефлекс обожания или ненависти, смирения или издевательства; но хуже всего — псевдобезразличие, самое негативное, самое бесчеловечное поведение. Этот рефлекс, за или против, немедленно блокирует любую разумную деятельность. Место разума занимает страсть. Если не страсть, то по меньшей мере чувство, что ничуть не лучше.
Как я могу позволить себе написать это имя, я, не относящийся ни к верующим, ни к их противникам? Я, просто пытающийся понять…
Правоверные или постараются отправить меня на костер, или пожалеют; рационалисты обвинят меня в тайном распространении богохульства.
Но что я могу написать?
Дух? Создатель? Высшее Существо? Компьютер?
Великий Архитектор? Несотворенный? Единственный? Всеобщий? Отец?
Безличный? Универсальная Причина?
Существует тысяча имен, и ни одно из них не годится. Каждое определяет, ограничивает, дает нечто личностное тому, что не имеет личности. Только такое имя, как Бог достаточно неопределенно, чтобы не исказить направление нашего поиска, направив его в тупик. Но при этом нужно совершить усилие, чтобы забыть две тысячи лет церковной пропаганды и гималаи глупостей, нагромоздившихся над именем Истины.
Нужно очиститься от антицерковного и религиозного фанатизма, от привычек разума, которые заставляют отказаться от любых попыток исследования за пределами микроскопа или катехизиса.
Никто сейчас уже не знает, что означает имя Бога.
Обожать или ненавидеть его — одинаковое проявление инфантильности.
Нельзя ненавидеть, нельзя обожать Не-знаю-что-это-такое.
Единственное, что я знаю — это то, что наша вселенная, рассматриваемая как то, что мы можем понять или о чем можем догадаться, касается ли это целого или ее наименее значительной детали, не может быть смешана с бесформенным, неорганизованным продуктом случайности, будь она даже весной.
Дело в том, что ее непредвзятое изучение неизбежно навязывает нашей логике заключение, что она является результатом деятельности изобретательного разума и планирующей воли. Дело в том, что меня одолевает жажда узнать, что есть этот разум, что хочет эта воля, чего она хочет от нас, от живых, от нас, проглоченных рыбешек, от нас, окровавленных кроликов, от срубленных кустов, от скошенной травы, от нас, проросших или размолотых в муку зерен.
Бог-отец, которого предлагают нам рахитичные религии, это такая же жалкая, такая же смешная попытка, как и желание утолить жажду умирающего в пустыне каплей сиропа.
Мы должны вновь отыскать живой источник истины, а для этого нам придется раскопать или прозондировать гималаи, под которыми он погребен.
Это огромная задача, но нет задачи более срочной.
33
Первичным законом нашей вселенной является равновесие.
Попытайтесь представить себе вселенную, в которой ни один элемент не уравновешивает ни одного другого.
Там нигде не будет места ни для одной вещи, сами вещи перестанут существовать, потому что больше не будет скоплений материи, комбинаций молекул, самих молекул, атомов, ничего, кроме беспорядочных скоплений бесполезно распоясавшейся энергии. Несомненно, это и есть хаос.
Живой мир также находится в равновесии. В равновесии между жизнью и смертью, между живым и неживым, между растительным и животным, между ярости между живущими рядом конкурирующими видами, между прожорливостью убийц и плодовитостью жертв…
Наиболее эффективным средством сохранять это равновесие является поедание детенышей.
Для всех видов детеныши — это прежде всего пища. Они также — будущие взрослые особи, но лишь весьма незначительное их количество достигнет этого будущего состояния. Птенца пожирают в яйце или в гнезде, зайчонка — в укрытии, малька проглатывают, едва он отправляется в первое плавание.
Петуху человек предпочитает цыпленка.
Это пожирание молодняка следует рассматривать как тормоз, не позволяющий виду размножаться взрывным образом. Снова отметим, что наиболее страшная гекатомба происходит в океанах.
Я не знаю, какова доля уцелевших, но если я напишу, что один малек из ста тысяч ускользает из ванны с желудочным соком, я буду несомненно оптимистом.