Читаем Голубой ангел полностью

Свенсон вынужден ломать комедию, притворяться, будто Мэтта он только что заметил. Итак, удивление, замешательство, а на смену им – решение держаться дружелюбно и корректно.

– Мэтт! – говорит он. – Как поживаете?

– Благодарю, сэр, нормально, – отвечает Мэтт. Это «сэр» бесит Свенсона, как бесит его улыбочка Мэтта – глуповатая, якобы приветливая, а в уголках рта притаилась злоба.

– Как учеба?

– Отлично, сэр. Все хорошо, спасибо. А у вас как дела?

– Замечательно, – говорит Свенсон.

Тут внимание Мэтта привлекает нечто за плечом Свенсона. Свенсон оборачивается и видит, что к ним идет Анджела.

– Анджела, привет! Как ты? – говорит Мэтт. – Как занятия?

– Тоска зеленая. Сплошное занудство. Кроме вот его семинара.

– Ах да, – говорит Мэтт, – вы же писатель. Свенсон не может удержаться и сообщает:

– Анджела – моя лучшая ученица.

– Ну да, – говорит Анджела. – На следующей неделе соученички мне вломят.

– Держись, – говорит Мэтт. – Удачи тебе.

– Да не так это ужасно, – говорит Свенсон. – Уверен, все пройдет отлично.

– Да уж, – усмехается Анджела. – Ладно, мне пора. Иду в аптеку – купить затычки для ушей к следующему семинару.

Мэтт удивленно смотрит на Свенсона.

– Это я ей посоветовал.

– Шучу, – говорит Анджела. – Иду за тампаксами. И кассету надо сдать.

Она показывает кассету Свенсону. «Голубой ангел». Анджела со Свен­соном смотрят в глаза друг другу.

– У вас хороший вкус, – говорит Свенсон.

– Крутой фильм, – отвечает Анджела. – Только слишком тягучий.

– Вот уж не думал, что его можно взять в прокате.

– Шутите? Да этот магазин – лучшее, что есть в нашем убогом городишке. Ну пока! Мне пора. Увидимся, – говорит Анджела.

Оба смотрят ей вслед.

– Позвольте задать вам один вопрос, – оборачивается Свенсон к Мэтту.

– Да, конечно, – отвечает тот.

– Почему вы пришли именно сюда? На редкость непривлекательное место.

Мэтт улыбается с искренним облегчением, совершенно по-мальчи­шески, и Свенсон на мгновение видит в нем то, что могло нравиться Руби.

– Мне здесь хорошо думается. Только не спрашивайте почему.

– Что ж, думать всегда полезно.

– И людей приятных я здесь встречаю. Вроде вас и Анджелы. – А вот это он зря сказал.

– Ну, мне пора. – Свенсон разворачивается, идет к Норт-стрит. И только тут понимает, что про Руби сказать забыл.

Свенсон ездит бесцельно по улицам, ждет, пока схлынет прилив адрена­лина – встреча с Мэттом и Анджелой даром не прошла. Наконец, чуть успокоившись, возвращается домой, где застает дремлющую у плиты Шерри. На коленях у нее открытая книга, голова откинута назад. Ему вдруг страстно хочется поцеловать ее белую гладкую шею. Он стоит в дверях, и ему почти удается убедить себя в том, что он все тот же, что жизнь его по-прежнему в полном порядке, что не выдернута еще чека из гранаты, которая взорвет его семейный очаг.

Он стоит молча, не шевелясь, но Шерри, почувствовав его присутст­вие, открывает глаза. Она рада его видеть, хотя – с легкой обидой заме­чает он – недовольна тем, что ее сон прервали.

– Угадай, с кем я сегодня говорил, – радостно улыбается Свенсон.

– Сдаюсь, – бормочет Шерри.

– Нет уж, давай угадывай.

– С секретарем Нобелевского комитета. Прими мои поздравления.

– М-да… – вздыхает Свенсон. Похоже, их семейная жизнь действительно на грани катастрофы.

– Прости, – говорит Шерри. – Ты же знаешь, я спросонья всегда гадости говорю.

– Куда там Нобелевскому комитету. – Свенсон выдерживает паузу. – Я с Руби говорил. – Пусть теперь Шерри будет стыдно за свою неуместную шуточку. – Она приедет на День благодарения.

– Шутишь?

– Такими вещами не шутят. Это хорошая новость, но есть и плохая: она попросила узнать телефон Мэтта Макилвейна.

– Ну и что с того? Найди его. Это, пожалуй, хороший знак.

– Может быть, – кивает Свенсон. – Если только она по приезде домой не сообщит нам, что вспомнила, как мы над ней издевались и заставляли участвовать в сатанинских мессах.

– Не смешно, – говорит Шерри.

Свенсон и сам это понимает. Он просто пытается избавиться от гру­за тоски и вины, который наваливается на него всякий раз, когда речь заходит о Руби.

– Она обязательно должна была вернуться, – говорит Шерри. – Не могла же она вечно на нас злиться.

Свенсон садится, смотрит в огонь. Шерри бросает взгляд на книжку, лежащую у нее на коленях.

– Страница сто шестидесятая, – говорит она. – Напомни мне потом, где я остановилась.

– Что читаешь?

– «Джейн Эйр».

– С чего это вдруг? – с трудом выговаривая слова, спрашивает Свен­сон.

– Ее Арлен читала. Арлен обычно ничего не читает, кроме розовых романчиков. Может, фильм новый вышел, не знаю. Эту книжку я нашла в чулане. И знаешь, что удивительно? Вот что она вышла замуж за Рочестера, помнишь, а про то, какая она была убогая, несчастная, озлобленная, забываешь…

– Надо будет перечитать, – бормочет Свенсон, стараясь отогнать от себя параноидальные мысли.

Он вообще-то не из тех мужчин, которые убеждены, что все женщи­ны в заговоре против них. Но сейчас его терзает подозрение: а вдруг Ан­джела и Арлен заодно – и Шерри втянули? Сборище мстительных гар­пий, которые подпитывают свою ненависть, перечитывая «Джейн Эйр».

* * *

Перейти на страницу:

Похожие книги

Аламут (ЛП)
Аламут (ЛП)

"При самом близоруком прочтении "Аламута", - пишет переводчик Майкл Биггинс в своем послесловии к этому изданию, - могут укрепиться некоторые стереотипные представления о Ближнем Востоке как об исключительном доме фанатиков и беспрекословных фундаменталистов... Но внимательные читатели должны уходить от "Аламута" совсем с другим ощущением".   Публикуя эту книгу, мы стремимся разрушить ненавистные стереотипы, а не укрепить их. Что мы отмечаем в "Аламуте", так это то, как автор показывает, что любой идеологией может манипулировать харизматичный лидер и превращать индивидуальные убеждения в фанатизм. Аламут можно рассматривать как аргумент против систем верований, которые лишают человека способности действовать и мыслить нравственно. Основные выводы из истории Хасана ибн Саббаха заключаются не в том, что ислам или религия по своей сути предрасполагают к терроризму, а в том, что любая идеология, будь то религиозная, националистическая или иная, может быть использована в драматических и опасных целях. Действительно, "Аламут" был написан в ответ на европейский политический климат 1938 года, когда на континенте набирали силу тоталитарные силы.   Мы надеемся, что мысли, убеждения и мотивы этих персонажей не воспринимаются как представление ислама или как доказательство того, что ислам потворствует насилию или террористам-самоубийцам. Доктрины, представленные в этой книге, включая высший девиз исмаилитов "Ничто не истинно, все дозволено", не соответствуют убеждениям большинства мусульман на протяжении веков, а скорее относительно небольшой секты.   Именно в таком духе мы предлагаем вам наше издание этой книги. Мы надеемся, что вы прочтете и оцените ее по достоинству.    

Владимир Бартол

Проза / Историческая проза